Коллеги, мы с вами уже говорили о том, что христиан и античный мир многое сближало. Но сейчас давайте посмотрим на обратную сторону медали - на то, что их развело в смертельной схватке.
Вопрос звучит так: почему веротерпимейшая Римская империя, впустившая в свой пантеон сотни богов со всех концов ойкумены, вдруг оказалась беспощадна к маленькой группе сектантов, поклонявшихся распятому иудею?
Ответ - не в жестокости Рима. Рим не был кровожадным чудовищем. Ответ - в радикальной несовместимости двух систем координат.
Давайте разложим эту несовместимость на три уровня. Первый - религиозно-политический, второй - социальный, третий - бытовой и психологический.
Императорский культ и «безбожие»: камень преткновения
Римская религия была не столько верой в богов в нашем понимании, сколько системой лояльности. Участие в культе императора - не вопрос личного спасения души, а акт гражданской идентификации. Бросить щепотку ладана на алтарь гения Цезаря значило сказать: «я свой, я признаю порядок, я часть римского мира». Христиане отказывались наотрез .
Для римлянина это было не просто чудачеством. Это был политический бунт. Представьте: в современном государстве человек отказывается платить налоги, снимать паспорт, служить в армии и публично заявляет, что его единственный суверен - другой государь. Его назовут не «носителем альтернативных духовных ценностей», а асоциальным элементом. Римская власть мыслила точно так же.
Христиан обвиняли в «атеизме» (ἀθεότης) . Для античного уха это звучало дико: как можно не верить в богов, когда они очевидно существуют и обеспечивают победы римского оружия? Отказ от жертвоприношений воспринимался как подрыв Pax Deorum - «мира с богами», гарантии благополучия всего государства . Если боги разгневаются из-за кучки упрямцев - пострадают все. Значит, христиане - враги рода человеческого.
Тацит, человек умеренных взглядов, не питавший симпатий к Нерону, тем не менее называет христиан людьми, «ненавидимыми за их мерзости» и виновными в «ненависти к роду человеческому» (odio humani generis) . Это не просто эмоция. Это юридически значимая характеристика.
Античное общество - это вертикаль. Раб и свободный, патриций и плебей, мужчина и женщина, грек и варвар - статусные перегородки пронизывают всё. Рим стоит на рабстве как на фундаменте.
Христианство принесло формулу, которая для римлянина звучала как приговор цивилизации: «Нет ни эллина, ни иудея, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного, но всё и во всём Христос».
Это не было призывом к восстанию. Павел не звал рабов бежать от господ. Но сама декларация принципиального равенства перед Богом размывала основания римского миропорядка. Если раб - мой брат во Христе и мы вместе преломляем хлеб на агапе, значит, весь социальный космос, где раб - говорящее орудие, поставлен под вопрос.
К этому добавлялся «женский вопрос». Иисус и ранняя церковь демонстрировали невиданную для античности меру включения женщин в общинную жизнь. Женщины были диакониссами, пророчицами, «апостолами» (Юния!), домовладедицами, в чьих домах собирались церкви. Для греко-римского патриархального глаза совместные трапезы мужчин и женщин, их общение вне строгой иерархии выглядели развратом. Отсюда - липкие, въедливые слухи об оргиях и кровосмешении, которые сопровождали христиан до конца II века .
Римляне четко различали religio - узаконенное, древнее, отеческое почитание богов - и superstitio - «суеверие», то есть нечто несуразное, постыдное, пришедшее со стороны и помрачающее разум .
Цицерон, как мы помним, говорил: «Суеверие следует вырывать со всеми корнями» . Христианство с его распятым Богом, тайными ночными собраниями, рассказами о воскресении мертвых и поедании плоти и крови (евхаристия в восприятии внешнего наблюдателя) - абсолютный эталон superstitio. Тацит называет его «зловредным суеверием», Плиний - «низким, грубым суеверием», Светоний - «новым и вредным» .
Обратите внимание: для римлянина «новизна» - ругательство. Истина - в древности. Христианство слишком молодо, у него нет почтенного возраста, нет своей земли, нет древнего ритуала, освященного веками. Даже иудаизм терпели именно потому, что он - vetustas, древность . А христианство оторвалось от иудейского корня и стало неприкаянным, «вездесущим» и потому подозрительным.
Теперь - о том, как это работало на практике. Джеффри де Сент-Круа в своем классическом исследовании убедительно показал: нас не должно вводить в заблуждение отсутствие «общего эдикта против христиан» в I-II веках . Его и не требовалось.
Юридическая формула сложилась к 112 году, когда Плиний Младший, наместник Вифинии, писал императору Траяну в полной растерянности: «Что делать с этими людьми? Они не совершают преступлений, но упорствуют в имени».
Ответ Траяна - поворотный момент :
Разыскивать христиан не надо (conquirendi non sunt).
Но если поступит официальный донос и обвиняемый предстанет перед судом - он должен быть наказан, если не отречется и не принесет жертву богам. Анонимные доносы запрещены.
Что это значит? Это значит, что быть христианином само по себе стало преступлением, достаточным для смертной казни. Nomen ipsum - «само имя» - юридический состав. Не за поджоги, не за разврат, не за каннибализм, а за упорное называние себя христианином.
Адриан уточнил: обвинитель должен нести ответственность, если не докажет конкретных злодеяний . Это слегка охладило доносчиков, но принцип «имя = преступление» остался.
Хронология первых ударов:
64 год, Нерон. Первое официальное гонение, но локальное, римское. Христиан сжигают как поджигателей Рима, но Тацит прозрачно намекает: их ненавидят и до пожара . Именно тогда, вероятно, казнены Петр и Павел.
95-96 годы, Домициан. Обвинения в «безбожии» и «обращении в иудейские обычаи». Под удар попадает знать, включая родственников императора .
112 год, Вифиния. Переписка Плиния и Траяна фиксирует status quo: христианство вне закона, но государство не ведет тотальной охоты .Около 156/166-169 гг., Смирна. Мученичество Поликарпа. Проконсул искренне уговаривает старика: «Поклянись гением Цезаря, скажи "смерть безбожникам", прокляни Христа - и ступай». Поликарп отказывается. Классическая сцена: римская власть не хочет крови, но требует лояльности. Христианин не может ее дать .
177 год, Лион и Вьенна. Массовая расправа, 48 мучеников. Толпа требует крови, наместник уступает .
Здесь мы подходим к ключевому, что упускают внешние наблюдатели. Для христиан II века мученичество - не трагическая случайность, а высшая харизма. Это подражание Христу, «крещение кровью», мгновенно вводящее в Царство.
Игнатий Антиохийский, ведомый на казнь, умоляет римских христиан не ходатайствовать о помиловании: «Дайте мне стать пищей зверей; я пшеница Божия, и да будут смолоты мне зубы звериные». Это не мазохизм. Это убеждение, что истина стоит смерти.
Поликарп, которому за восемьдесят, отвечает проконсулу: «Восемьдесят шесть лет я служу Ему, и Он не сделал мне ничего худого; могу ли я хулить Царя моего, спасшего меня?» .
Римляне, прагматичные и законопослушные, не понимали этой «упрямой бессмысленности» (pertinacia). Они видели фанатиков, бросающихся на меч. Христиане видели верность Единственному Господу.
Античное общество не могло принять христианство по трем причинам, которые теперь, надеюсь, видны отчетливо:
Политически - христиане отвергали культ императора, тем самым ставя себя вне римской гражданской общности.
Социально - они разрушали иерархию статусов и патриархатный уклад.
Культурно - их религия была «новой», «безродной», «варварской» и потому непристойной.
Гонения I-II веков - это не история о том, как злые тираны охотились на невинных агнцев. Это история о столкновении двух абсолютных лояльностей: Риму - и Богу. Для римлянина религия была частью патриотизма. Для христианина вера стояла выше родины.
И именно в этой точке, в этом отказе поклониться, в этом «не могу иначе» - родилась та самая церковь, которая спустя двести лет приняла империю в свои объятия. Но это уже сюжет для Константина и Миланского эдикта. До этого еще далеко.
Продолжение следует.
Ваш М.
ОТКРЫТ НАБОР НА КУРС "СЦЕНАРИЙ ПОЛНОМЕТРАЖНОГО ФИЛЬМА".
СЛЕДУЙТЕ ЗА БЕЛЫМ КРОЛИКОМ!