Анна всегда считала, что у правосудия нет лица, есть только буквы закона и сухие факты. Но в этот вторник у правосудия были светло-карие глаза Марка и та самая едва заметная морщинка у переносицы, которую она привыкла целовать по утрам. Зал суда №4 казался ей сейчас не храмом истины, а душной клеткой, где пахло пылью и казенным страхом.
Она стояла за трибуной обвинения, идеально прямая, в костюме, который сидел на ней как броня. На скамье подсудимых сжимался младший брат Марка, Денис — парень с бегающим взглядом и татуировкой на шее, который запутался в плохих компаниях и хороших ювелирных магазинах.
— Свидетель, — голос Анны прозвучал неожиданно твердо, хотя в горле стоял ком, — вы утверждаете, что в ночь на пятнадцатое число подсудимый находился с вами?
Марк поднял на нее взгляд. В этом взгляде не было мольбы, только глубокая, выматывающая усталость. Он положил руку на Библию, и Анна почувствовала, как внутри нее что-то с треском ломается.
— Да, — тихо, но отчетливо произнес он. — Мы были в загородном доме. Чинили крышу после шторма. Он не уезжал ни на минуту.
Это было идеальное алиби. И это была ложь, которую она чувствовала кожей.
Вечером того же дня Анна пришла в его мастерскую. Это было их убежище — место, где пахло свежим деревом и льняным маслом, где не было места прокурорским отчетам и криминальным сводкам. Марк работал над старым комодом, методично снимая слой старой краски.
— Зачем ты это сделал? — спросила она вместо приветствия, прислонившись к дверному косяку.
Марк не поднял головы. Стружка мягко ложилась на его ботинки.
— У него никого нет, кроме меня, Ань. На него хотят повесить всё: и налет на «Алмазный край», и избиение охранника. Если он сядет сейчас, он оттуда не выйдет. Его там сломают.
— А меня ты спросил? — Анна подошла ближе, и в ее голосе прорезались истеричные нотки. — Ты понимаешь, что я теперь твой соучастник? Я веду это дело! Я должна была разнести твои показания в пух и прах, поймать тебя на нестыковках, а я... я просто стояла и слушала, как ты лжешь суду.
Марк отложил инструмент и посмотрел на нее. В его глазах отражался тусклый свет лампы.
— Я не просил тебя молчать. Делай свою работу, Анна. Если нужно — топи меня.
Бессонница стала ее постоянной спутницей. К трем часам ночи Анна изучила записи с камер наблюдения на трассе, ведущей к тому самому «загородному дому». На одном из кадров, сделанном в два часа ночи, была видна машина Марка. Она стояла на заправке в черте города. Водитель — Марк — покупал два стакана кофе. Один. Без брата.
Она смотрела на это зернистое изображение и понимала: это конец. Если она предъявит это в суде, Марку грозит срок за лжесвидетельство. Если она скроет это, а потом защита или внутреннее расследование найдут этот кадр — ее вышвырнут из прокуратуры с волчьим билетом, а может, и в соседнюю камеру с Марком.
Утром она вызвала его в свой кабинет. Без камер, без протоколов.
— Вот это, — она бросила распечатку на стол, — твоя путевка в «места не столь отдаленные». Ты пил кофе в городе, когда твой брат, по твоим словам, держал лестницу на крыше в пятидесяти километрах отсюда.
Марк даже не взглянул на фото. Он смотрел на Анну, на ее осунувшееся лицо и дрожащие руки.
— Ты ведь уже приняла решение, да? — спросил он севшим голосом.
— Какое решение, Марк?! — она сорвалась на крик, забыв о тонких стенах кабинета. — Ты предлагаешь мне выбрать между любовью к тебе и всей моей жизнью? Я строила эту карьеру по кирпичику. Я засыпала над кодексами, я терпела насмешки коллег-мужчин, чтобы стать той, кто я есть. И ты хочешь, чтобы я всё это сожгла ради твоего брата-неудачника?
— Нет, — Марк подошел к окну, глядя на серый город. — Я хочу, чтобы ты выбрала себя. Не должность, не кресло, а то, что позволит тебе смотреть в зеркало по утрам. Если ты меня сдашь — я не буду тебя ненавидеть. Клянусь.
— Проблема в том, — прошептала она, подходя к нему вплотную, — что если я тебя сдам, я не смогу смотреть в зеркало, потому что увижу там человека, который предал единственного, кто его по-настоящему любил. А если не сдам — увижу там преступника.
Он обнял ее, и в этом объятии было столько отчаяния, сколько не опишет ни один судебный протокол.
В день вынесения приговора в суде было необычайно людно. Журналисты чуяли запах крови — дело о серийных грабежах стало резонансным. Анна сидела за своим столом, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под строгим пиджаком. В ее сумке лежал тот самый снимок с заправки.
Судья, грузный мужчина с усталыми глазами, кашлянул.
— Обвинение желает что-то добавить перед прениями сторон?
Анна медленно поднялась. Она видела, как Марк в зале сжал кулаки так, что побелели костяшки. Она видела Дениса, который уже почти праздновал победу.
— Ваша честь, — начала она, и ее голос дрогнул, но тут же окреп. — В ходе подготовки к прениям мною были обнаружены материалы, которые... ставят под сомнение объективность моих действий в данном процессе.
Зал замер. Судья поправил очки.
— Поясните, господин прокурор.
— Я заявляю о самоотводе, — четко произнесла Анна. — И передаю все дополнительные материалы, полученные мной в ходе частного расследования, следственной группе. Причина самоотвода — личные отношения со свидетелем защиты, о которых я не сообщила ранее.
Это был взрыв. Шум в зале, вспышки камер, крики адвоката. Анна не видела ничего из этого. Она смотрела только на Марка.
Через два месяца жизнь Анны превратилась в нечто совершенно иное. Ее лишили статуса, ее имя полоскали в желтой прессе, а бывшие коллеги переходили на другую сторону улицы при встрече. Против нее не завели уголовное дело только потому, что она сама явилась с повинной и предоставила все доказательства, но о карьере прокурора можно было забыть навсегда.
Марк получил два года условно. Денис все-таки отправился за решетку — улика со снимком и новые показания, которые следствие «дожало» после демарша Анны, не оставили ему шансов.
Они сидели на веранде той самой мастерской. Вечер был теплым, и где-то вдалеке стрекотали цикады.
— Жалеешь? — спросил Марк, наливая ей чай в простую керамическую кружку.
Анна посмотрела на свои руки — на них больше не было дорогого маникюра, зато они были спокойны. Они не дрожали.
— Знаешь, странно. Я потеряла всё, что считала важным. Но впервые за десять лет я чувствую, что я — это я, а не функция в синем мундире.
Она прислонилась к его плечу. Правосудие свершилось, но не в зале суда, а где-то глубоко внутри нее. Она спасла свою душу, даже если ради этого пришлось разрушить всё остальное.
— Теперь мы просто люди, — тихо сказал Марк.
— Да, — улыбнулась Анна. — И, кажется, это самое сложное из всего, что мне доводилось делать.
А что бы выбрали вы на её месте: блестящую карьеру, к которой шли всю жизнь, или спасение любимого человека ценой профессионального краха?
Присоединяйтесь к нам!