Мы приехали ровно в два, как просила свекровь. Дима заглушил мотор, но из машины выходить не торопился, барабанил пальцами по рулю и смотрел на калитку родительского дома так, будто это КПП на границе с недружественным государством. Я знала этот взгляд. Он всегда так смотрел перед тем, как войти в дом матери. Сынок едет на поклон.
— Ну что, боец, готова? — спросил он, не оборачиваясь. В зеркале заднего вида я видела Тёмку, нашего пятилетнего сына, который уже возился с ремнём безопасности.
— А у нас есть выбор? — ответила я и, не дождавшись реакции, открыла дверь.
На заднем сиденье лежала коробка с сервизом. Я купила его ещё две недели назад, потратила почти половину своих декретных, потому что стыдно было прийти с тортом из супермаркета. Валентина Петровна, моя свекровь, такие торты не ест. Она ест только из дорогой кондитерской, а сервиз должен быть с золотым ободком, как у неё в буфете.
Дима наконец вылез из машины, взял Тёмку за руку, а коробку даже не предложил понести. Я потащила её сама, цепляя каблуками гравий. Платье я надела тёмно-синее, струящееся, очень скромное. Длина в пол, рукав закрытый. Я специально выбрала такое, чтобы не давать повода для комментариев. Зря старалась.
Калитка открылась, и мы вошли во двор. Там уже стояли несколько машин, слышались голоса, пахло шашлыком. Из беседки донёсся визгливый смех золовки Ирины. Я сжала покрепче коробку.
В дом нас встречала сама свекровь. Валентина Петровна стояла на крыльце, вся в шелках и с укладкой, словно не домашний юбилей отмечала, а собиралась на приём к губернатору. Она окинула нас цепким взглядом, задержалась на мне, на коробке, потом на платье.
— А, приехали, — сказала она тоном, каким встречают курьера, который привёз пиццу, а не долгожданного гостя. — Проходите, проходите, мы уже за стол садимся. Димочка, иди скорее, там отец наливает.
Дима чмокнул её в щёку и, бросив на меня короткое «мы щас», скрылся в доме. Тёмка побежал за ним. Я осталась стоять с тяжёлой коробкой в руках.
— Анечка, это что? — свекровь кивнула на сервиз.
— Подарок вам, Валентина Петровна. Сервиз.
— Ой, ну зачем, у меня же есть, — она поморщилась, но коробку взяла. — Ладно, поставлю пока в прихожую, потом посмотрим. Ты проходи, раздевайся. Только, знаешь, там места за столом… Мы не ожидали, что вы так рано. Ирина с детьми, Гена с женой, дядя Витя с тётей Зоей… Ты пока присядь вон там, в уголочке, а мы потеснимся. И Тёме поможешь, он у нас большой уже, сам справится?
Я молча кивнула. В прихожей пахло нафталином и духами. Я повесила пальто, пригладила волосы и вошла в зал.
Там уже гулял праздник. Длинный стол, накрытый белой скатертью, ломился от салатов, закусок, трёх видов рыбы. Гости шумели, звенели бокалами. В центре, рядом со свекровью, сидели самые важные: Ирина в новом платье с люрексом, её муж Гена, лысый и красномордый, дядя Витя с тётей Зоей. Дима уже устроился по правую руку от матери и что-то оживлённо обсуждал с отцом, который подливал ему водку.
А моё место было с краю. Рядом с детским стульчиком, на котором ёрзал Тёма. Рядом с Ириниными близнецами, которые уже размазывали пюре по скатерти.
— Ань, присаживайся, не стесняйся, — крикнула Ирина через весь стол. — Ты же с нами, с детьми, да?
Несколько человек засмеялись. Я сделала вид, что не расслышала, и села. Край стула был жёстким, и отсюда, с этого угла, весь зал просматривался как на ладони. Все они были на своей территории. А я — как будто в гостях, хотя замужем уже восемь лет.
Я посмотрела на Диму. Он поймал мой взгляд и тут же отвёл глаза, уткнулся в тарелку.
— Мам, а почему мы тут? — шёпотом спросил Тёма, дёргая меня за рукав. — Я хочу к папе.
— Папа занят, малыш. Давай я тебе котлетку порежу.
Пока я резала котлету, в голове пронеслись картинки из прошлого. Вот я, двадцатидвухлетняя, первый раз в этом доме. Свекровь осматривает меня с ног до головы и говорит: «Квартиры у тебя своей нет, значит, жить будете пока у нас. Но я предупреждаю, порядков своих не меняю. У нас в семье всё общее. И ты уж постарайся, чтобы Дима не пожалел, что на тебе женился». Я тогда обиделась, но стерпела. Думала, завоюю их любовь, докажу, что я хорошая.
Не завоевала. И не докажу. Здесь другие правила.
Ирина, заметив, что я смотрю в их сторону, повысила голос:
— А у меня, между прочим, новость! Гена мне шубу купил. Норка, длина в пол. Представляете? А вы говорите, кризис.
— Ой, Ирочка, покажи, — заахала тётя Зоя.
— Да я в ней сегодня! Сейчас принесу из спальни.
Она выскочила из-за стола, и через минуту вернулась, накинув на плечи тяжелую тёмно-коричневую шубу. Все заохали, стали трогать. Я видела, что мех хороший, дорогой. Но я также знала, что Гена уже полгода как официально безработный, а машину они продали. Откуда шуба? Впрочем, не моё дело.
— А ты, Аня, всё в том же ходишь? — вдруг обратилась ко мне Ирина, гладя рукав. — Я смотрю, платье знакомое. Ты в нём на Новый год была, да? Помнишь, ещё у ёлки фоткались?
Я почувствовала, как залилась краской.
— Оно другое, Ир. Похожее, но другое.
— Да ладно, чего уж там, — она махнула рукой. — Сейчас цены такие, что не до обновок. Я тебя понимаю. Сидишь в декрете, муж один работает. Дима, ты хоть премию получишь?
Дима, который в этот момент наливал себе очередную рюмку, дёрнулся.
— Получу, наверное.
— Смотри, а то Аня скоро в том же сервизе, что маме подарила, есть начнёт, — хохотнул кто-то из дальнего угла.
Я сжала вилку так, что побелели костяшки. Тёма дёрнул меня за руку:
— Мам, а почему дядя смеётся?
— Не обращай внимания, сынок.
Но внутри уже закипало. Я посмотрела на свекровь. Она сидела с благостным лицом, но в глазах плясали чёртики. Ей нравилось. Она любила, когда её дети унижают друг друга, а она остаётся в стороне.
Я перевела взгляд на Диму. Он опять спрятал глаза.
— А где твоя мама, Анечка? — вдруг спросила тётя Зоя, добрая, но бестактная. — Что-то я её давно не видела. Она же в деревне живёт?
— В деревне, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У неё огород, хозяйство. Тяжело вырваться.
— Да, деревенским тяжело, — поддакнула свекровь. — И образование там, сами понимаете, не то. Но ничего, главное, чтобы человек был хороший.
Я поняла, куда она клонит. Моя мама — простая учительница начальных классов, сорок лет отработала в сельской школе. А свекровь — бывший бухгалтер на заводе, но считает себя элитой.
Тёма заерзал и захотел в туалет. Я встала, взяла его за руку, и мы пошли искать уборную. В коридоре я остановилась у зеркала и посмотрела на себя. Красивое платье, аккуратная причёска. Вроде всё прилично. Но внутри было ощущение, что меня облили грязью.
— Мам, а почему они злые? — спросил Тёма, глядя на меня снизу вверх.
Я присела на корточки, обняла его.
— Они не злые, просто устали. И шутят неудачно.
— А папа почему молчит?
— Папа… он тоже устал.
Я не знала, что ещё сказать сыну. Сама не понимала, почему муж никогда не заступается. Почему позволяет этим людям так с нами обращаться.
Когда мы вернулись в зал, там уже обсуждали новые темы. Гена, брат мужа, рассказывал, что они с отцом присмотрели хороший участок под строительство и хотят расширять семейное дело — маленькую фирму по ремонту квартир. Для этого нужны деньги.
— Дима, ты бы тоже вложился, — прогудел Гена. — Мы бы тогда быстро раскрутились.
— Да у меня сейчас не очень… — начал Дима.
— А машина у Ани? — перебила Ирина. — Ты же говорил, она у неё новая. Продайте, и будет вам доля. Ане машина сейчас не к спеху, сидит дома с ребёнком. У нас автобусы ходят, не барыня.
Я замерла. Машина была моя. Куплена на деньги, которые мне мама дала (продала корову) плюс мои декретные накопления. Я записывала её на себя, потому что Дима тогда ещё права не получил.
— Ир, это моя машина, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Она мне нужна, чтобы Тёму возить по врачам, в поликлинику, в садик.
— Ой, какие мы важные, — фыркнула Ирина. — Ты замужем вообще-то. У нас в семье всё общее. А ты всё делишь: моё, не моё. Не по-родственному.
— Да ладно, Ир, остынь, — вдруг подал голос Дима, но как-то вяло, без напора.
— Нет, Дим, ты скажи ей. Ты мужик или кто? — насела Ирина. — Мать, скажи ему.
Свекровь аккуратно положила вилку, промокнула губы салфеткой и повернулась ко мне:
— Анечка, мы же не отбираем у тебя машину. Мы предлагаем семейный бизнес поддержать. Если ты нам не доверяешь, так и скажи. Только тогда непонятно, зачем ты вообще замуж выходила. Мы же одна семья, должны помогать друг другу. Дима вон тебя с ребёнком содержит, крышу над головой дал (квартира, кстати, наша, родительская), а ты какой-то железкой трясёшься.
Я почувствовала, как сжимается сердце. Опять про квартиру. Да, мы живём в квартире, которую купили её родители Диме десять лет назад. Но мы сделали там ремонт за свои деньги, я вложила в обстановку всё, что у меня было. Но для них я всегда буду приживалкой.
Тёма опять завозился. Я посмотрела на часы: было только четыре. Впереди целый вечер.
— Я не трясусь, Валентина Петровна. Просто машина мне нужна. Мы можем обсудить это как-то иначе, не за праздничным столом.
— Ой, смотрите, какая деловая, — хохотнул Гена. — Ну ладно, дело хозяйское. Сиди со своей тачкой.
Разговор как-то сам собой сошёл на нет, но осадок остался тяжёлый. Я сидела и смотрела, как они едят, пьют, смеются. Дима пару раз поднимал на меня глаза, но тут же отводил. Я понимала: он не заступится. Он никогда не заступается.
Вдруг свекровь подняла бокал:
— Дорогие мои, хочу выпить за самое главное в жизни — за семью! За то, чтобы мы всегда были вместе, чтобы дети слушались родителей, а невестки уважали свекровей. Чтобы в доме был достаток и покой. Горько!
Все закричали «горько», зазвенели бокалами. Я тоже подняла свой, но пить не стала. Поставила на стол и посмотрела в окно. Там уже темнело, зажглись фонари. И мне вдруг отчаянно захотелось оказаться не здесь, а где-нибудь далеко. В своей квартире, пусть и не своей, но где можно закрыться в комнате и никого не видеть.
Но я знала, что уйти нельзя. Надо терпеть. Ради Димы, ради Тёмы, ради того, чтобы не разрушать эту чёртову семью, которая меня с таким удовольствием разрушает.
Я ещё не знала, что этот вечер станет последним вечером моего терпения. Что через несколько часов я встану и скажу всё, что думаю. И что после этого ничего уже не будет по-прежнему. Но пока я сидела, молчала и смотрела, как мой муж смеётся над шуткой своей матери, которая только что назвала меня чужой.
Прошло ещё часа полтора. Гости разгорячились, голоса стали громче, смех — навязчивее. Я успела три раза сходить на кухню за добавкой для Тёмы, два раза поменять ему салфетку и один раз увести в туалет, потому что близнецы Ирины расплескали компот и Тёма поскользнулся. Никто из-за стола даже не шелохнулся помочь.
Когда я вернулась, Ирина рассказывала очередную историю про свою идеальную жизнь. Гена сидел рядом, красный, как рак, и подливал себе коньяк. Дима разговаривал с отцом о каких-то стройматериалах, свекровь принимала комплименты от тёти Зои.
— А ты, Аня, совсем не пьёшь? — спросила меня тётя Зоя, пододвигая бокал с вином. — Возьми хоть немного, расслабься.
— Я за рулём, тёть Зоя.
— Ой, да ладно, переночуете тут, места много.
— Спасибо, но Тёма дома лучше спит.
На самом деле я просто боялась потерять контроль. Если я выпью хоть каплю, то либо расплачусь, либо наговорю того, о чём потом пожалею. Лучше оставаться трезвой.
— Правильно, правильно, — поддержала свекровь. — Ребёнку режим нужен. Ты, Зоя, не настаивай. Аня у нас ответственная, прямо до ужаса.
Она сказала это с такой интонацией, что сразу стало понятно: ответственная — это плохо, это скучно, это не вписывается в их компанию.
Тёма начал капризничать, тереть глаза. Я взяла его на колени, стала укачивать.
— О, смотрите, кормящая мать, — хохотнул Гена. — Анекдот: сидит женщина с ребёнком, а мимо мужики идут...
— Гена, хватит, — оборвала его Ирина, но как-то беззлобно, скорее для порядка.
— Да я ничего, я шучу. Расслабься, Ань. Дай ребёнку планшет, пусть сидит тихо.
— У него глаза устанут.
— Господи, какие мы правильные, — закатила глаза Ирина. — Мои вон с утра до ночи в телефоне, и ничего, растут.
Я промолчала. Тёма уже засыпал у меня на руках, и я боялась его разбудить.
В какой-то момент разговор снова свернул на бизнес. Гена и его отец, Николай Иванович, начали вслух прикидывать, сколько денег нужно, чтобы взять тот самый участок и построить цех.
— Диман, ты с нами или как? — Гена хлопнул брата по плечу. — Решайся, пока поезд не ушёл.
— Я подумаю, — мямлил Дима.
— Чего тут думать? Мать вон говорит, у Ани машина. Продайте, и всё.
Я почувствовала, как внутри снова закипает. Опять двадцать пять.
— Ген, я же объяснила, — тихо сказала я, стараясь не разбудить Тёму. — Машина не продаётся. Она мне нужна.
— Ань, ты не лезь, — вдруг резко оборвал меня Дима.
Я опешила. Он редко повышал на меня голос, а тут при всех.
— Дим, это моя машина.
— Хватит, — он махнул рукой. — Потом поговорим.
Свекровь с интересом наблюдала за этой сценой. Ирина улыбалась, прикрывая рот салфеткой. Гена довольно откинулся на стуле.
— Молодец, брат, — сказал он. — Жену надо учить, кто в доме хозяин.
Я сжала зубы. Тёма завозился, и я погладила его по голове, чтобы успокоить. Руки дрожали.
— Анечка, а ты вообще работаешь? — спросила тётя Зоя, пытаясь, видимо, сменить тему. — Ну, кроме декрета?
— Я на удалёнке, тёть Зоя. Бухгалтером. Частично.
— Ой, как хорошо. И ребёнок при деле, и деньги.
— Да какие там деньги, — фыркнула Ирина. — Копейки. На булавки. Дима всё равно основной кормилец.
— Я неплохо зарабатываю, — ответила я, чувствуя, как краска заливает щёки.
— Ну-ну, — Ирина подмигнула кому-то из гостей. — Ты главное, Ань, не обижайся. Мы ж тебе добра желаем. Просто учим жизни.
Мне захотелось встать и уйти прямо сейчас, с ребёнком на руках, пешком, куда глаза глядят. Но куда идти? До города двадцать километров, маршрутки уже не ходят, такси дорого. И Тёма спит.
— Я выйду на веранду, подышу воздухом, — сказала я, осторожно вставая.
— Давай, давай, — кивнула свекровь. — А мы пока тут посидим.
Я уложила Тёму в спальне на диване, подложив подушку, и вышла на веранду. Там было прохладно, пахло сыростью и увядшими листьями. Я облокотилась на перила и закрыла глаза. В голове гудело от голосов, от их смеха, от бесконечных подколов.
Через минуту дверь скрипнула. Я обернулась. На пороге стояла свекровь. В руках у неё была моя шаль, которую я оставила в прихожей.
— Накинь, замёрзнешь, — сказала она, протягивая мне шаль.
Я взяла, набросила на плечи.
— Спасибо.
Она встала рядом, тоже оперлась на перила. С минуту мы молчали.
— Ты не обижайся на них, — вдруг сказала она. — Они грубоваты, но от души. Ирина у нас с характером, Гена тоже не подарок. Но они семья. А в семье, Аня, надо уметь приспосабливаться.
Я повернулась к ней. В темноте её лицо казалось мягче, чем при свете люстры.
— Я приспосабливаюсь восемь лет, Валентина Петровна.
— Вот видишь, — она кивнула. — Значит, умеешь. А чего ты хочешь? Чтобы тебя все любили и на руках носили? Так не бывает. У нас свои традиции, свои порядки. Дима вырос в этой семье, он привык. А ты пришла, и тебе кажется, что всё должно быть по-твоему.
— Я не прошу по-моему. Я прошу уважения.
— Уважение надо заслужить, — отрезала свекровь. — Ты замуж выходила — думала, что попала в сказку? Нет, милая. Замужество — это работа. И главная работа — угождать мужу и его родне. Чтобы муж был доволен, чтобы дома был покой.
— А я? — спросила я тихо. — Мои желания не в счёт?
— Твои желания — это теперь желания семьи, — наставительно сказала она. — Ты же за Диму замужем, значит, вы одно целое. Вот и веди себя соответственно. Не выпячивайся, не спорь, помалкивай. И будет тебе счастье.
Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Она всерьёз считает, что я должна раствориться, исчезнуть, стать приложением к её сыну.
— А как же я сама?
— А что ты сама? — свекровь усмехнулась. — Ты, Аня, девочка умная, но гордая. А гордость в семье ни к чему. Ты посмотри на Ирину: она умеет промолчать, когда надо, улыбнуться, когда надо. И Гена её за это ценит.
Я вспомнила, как Ирина час назад унижала меня при всех, и как Гена при этом довольно ухмылялся. Нет, я так не хочу.
— Валентина Петровна, я не могу быть как Ирина.
— Ну и зря, — она пожала плечами. — Ира, между прочим, счастлива. Муж при деньгах, дети здоровы, она собой занимается. А ты вечно с кислым лицом, вечно недовольна.
— Я не недовольна. Я просто...
— Что просто? — перебила она. — Думаешь, мы не видим, как ты на нас смотришь? Как будто мы враги какие-то. А мы, между прочим, тебя приняли, хоть ты и не пара нашему Диме.
У меня перехватило дыхание.
— Что значит не пара?
— То и значит, — жёстко сказала свекровь. — Дима мог найти девушку и с квартирой, и с положением. А ты кто? Из деревни, мать училка, сама без жилья. Мы тебя из грязи достали, можно сказать. Квартиру дали, помогаем чем можем. А ты нос воротишь.
Я стояла, вцепившись в перила так, что побелели костяшки. В голове стучало: из грязи достали, из грязи, из грязи...
— Я вам благодарна за квартиру, — выдавила я. — Но я не вещь. И не обязана терпеть хамство.
— Хамство? — свекровь удивлённо подняла брови. — Это ты про Ирину? Так она по-свойски. Ты просто не понимаешь наших шуток. Привыкай. Или уходи.
Последние два слова прозвучали как пощёчина.
— Что? — переспросила я.
— То, что слышала, — спокойно ответила она. — Не нравится — дверь открыта. Только без Димы и без внука. Дима с нами останется. А ты как хочешь.
Она развернулась и ушла в дом, оставив меня одну в темноте. Я смотрела ей вслед и не могла пошевелиться. Восемь лет я терпела, прогибалась, старалась быть удобной. И вот итог: ты никто, ты приживалка, и если не будешь плясать под нашу дудку — убирайся.
Я стояла на веранде, пока не замёрзла окончательно. Потом вытерла слёзы, которые всё-таки потекли, и вернулась в дом. Тёма спал, разметавшись на диване. Я села рядом, погладила его по голове.
В зале гремела музыка, кто-то затянул песню. Дима, судя по голосам, был уже хорошо пьян. Я слышала, как он смеялся вместе со всеми.
Мне захотелось зайти и сказать: ты знаешь, что твоя мать только что предложила мне уйти? Что она сказала, что я тебе не пара? Что ты всё это время позволял им меня унижать?
Но я знала, что он не поймёт. Или сделает вид, что не понял.
Я сидела в темноте и смотрела на спящего сына. И вдруг отчётливо поняла: если я сейчас не изменюсь, если не перестану терпеть, мой сын вырастет и будет так же молчать, когда его жену будут унижать за семейным столом. Будет так же отводить глаза и делать вид, что ничего не происходит.
Этого нельзя допустить.
Я не знала, что скажу им. Не знала, как это сделаю. Но я знала точно: сегодня этот цирк закончится.
В зале зазвенели бокалы. Кто-то крикнул: "За именинницу!" Я встала, поправила платье и пошла туда. Пора было возвращаться за стол. Пора было снова делать вид, что всё хорошо.
Но внутри уже горел огонь. И он разгорался всё сильнее.
Когда я вернулась в зал, там было жарко и душно. Окна запотели, гости раскраснелись, кто-то уже танцевал в углу под музыку из колонки. Дима сидел с таким видом, будто выпил лишнего, но держался. Увидев меня, он махнул рукой, подзывая.
— Ты где была? — спросил он, когда я подошла. — Я тебя обыскался.
— На веранде. Воздухом дышала.
— Садись, — он подвинулся, освобождая место рядом с собой. — Сейчас торт будут нести.
Я села. Рядом со мной оказалась Ирина, которая тут же оживилась:
— О, Аня вернулась! А мы уж думали, ты сбежала. Тёма спит?
— Спит.
— Молодец, правильно. Пусть дети спят, а мы тут погуляем. Дим, налей мне ещё шампанского.
Дима послушно потянулся к бутылке. Я сидела и смотрела на стол. Закуски уже наполовину опустели, салаты перемешались, повсюду стояли грязные тарелки. Тётя Зоя дремала в углу дивана, дядя Витя курил в форточку.
Свекровь сидела во главе стола, довольная и румяная. Наша беседа на веранде, кажется, нисколько её не расстроила. Наоборот, она выглядела так, будто выиграла важный раунд.
— Анечка, — позвала она меня через стол. — Ты попробуй пирог. Я сама пекла. С капустой.
— Спасибо, Валентина Петровна, я позже.
— Ну как хочешь. А то худая слишком, ветром сдует. Мужики любят, когда есть за что подержаться, — она засмеялась своей шутке, и несколько человек поддержали.
Я промолчала. Дима налил мне сок, подвинул стакан.
— Выпей, — сказал он тихо. — Не обращай внимания.
— Легко сказать.
— Аня, ну потерпи немного. Скоро поедем домой.
— Скоро — это через три часа? — усмехнулась я.
— Ну что я могу сделать? Мать же обидится.
Я посмотрела на него. Он был пьян, но не настолько, чтобы не понимать, что происходит. Просто он выбирал не видеть.
В зал внесли торт. Огромный, трёхъярусный, с кремовыми розами и цифрой 60. Все захлопали, закричали "ура". Свекровь всплеснула руками, изображая удивление, хотя сама же этот торт и заказывала неделю назад.
— Ну надо же, — притворно ахала она. — Какая красота! Ирочка, это ты постаралась?
— Мама, конечно я! — Ирина встала, поправляя платье. — Хотела сделать тебе сюрприз. Самый лучший торт в городе, между прочим.
Я знала, что торт заказывала не Ирина. Я слышала, как свекровь сама говорила по телефону с кондитером. Но спорить не стала.
Зажгли свечи. Свекровь загадала желание, задула огоньки. Все снова захлопали. Начали резать торт, раскладывать по тарелкам.
— Анечка, а ты будешь? — спросила тётя Зоя, проснувшись.
— Нет, спасибо, я сладкое не ем.
— Ой, какая ты стройная, — покачала головой тётя Зоя. — А вот моя невестка вечно на диетах, а толку никакого.
Ирина хмыкнула и принялась за свою порцию. Я сидела и думала о том, что сказала мне свекровь на веранде. "Привыкай. Или уходи". Интересно, она правда думает, что я уйду без Димы и без сына? Или просто проверяет меня на прочность?
— Ань, — вдруг громко сказала Ирина, прожевав кусок торта. — А давай-ка позвоним твоей маме. Пусть она маму нашу поздравит. По громкой связи, как в прямом эфире!
У меня внутри всё оборвалось.
— Зачем? — спросила я как можно спокойнее.
— Ну как зачем? Семья же. Пусть бабушка Тёмы тоже поучаствует. Или ей не интересно?
— Ей интересно, но уже поздно. Она спит, наверное.
— Да ладно, десятый час всего, какие сны? — Ирина уже тянулась к моему телефону, который лежал на столе. — Давай сюда, я сама наберу.
Я перехватила её руку.
— Не надо.
— Ой, какие мы нежные, — Ирина отдёрнула руку, но взгляд стал колючим. — Стесняешься своей мамы? Или она у тебя такая же бука, как ты?
— Ира, хватит, — подал голос Дима, но как-то вяло, без напора.
— А что я? Я ничего. Просто интересно, как там бабушка поживает. Расскажи, Ань, как она? Всё в огороде копается? Учительством своим занимается?
— Она на пенсии уже, — ответила я, чувствуя, как закипает кровь. — Но да, огород держит.
— А, ну понятно, — Ирина многозначительно переглянулась с кем-то. — Тяжело деревенским. Особенно одним. Она же одна живёт?
— Одна.
— И не страшно ей? Там, наверное, глушь, никого вокруг. Вдруг кто залезет?
Я сжала кулаки под столом.
— У них там нормально. Соседи рядом.
— Соседи — это хорошо, — встряла свекровь. — Соседи всегда помогут. А то одной, конечно, тяжело. Дом, хозяйство... Здоровье-то у неё как?
— Нормально.
— А что ж она к нам не приезжает? — удивилась тётя Зоя. — Я её ни разу не видела.
— Далеко, тёть Зоя. И хозяйство не бросишь.
— Ну понятно, — кивнула свекровь. — Другая жизнь. Мы, конечно, люди простые, но у нас хоть город рядом, удобства. А там... сама понимаешь.
Я понимала. Она хотела сказать: там нищета и безнадёга, а мы тут элита.
— Мам, давай не будем, — вдруг сказал Дима, но так тихо, что его никто не услышал.
— А чего не будем? — Ирина уже вошла в раж. — Я, между прочим, забочусь. Вдруг помощь нужна? Ань, может, ей деньги отправить? У нас тут как раз бизнес намечается, если вы машину продадите, можно будет и бабушке помочь.
— Ира, заткнись, — вырвалось у меня.
В зале повисла тишина. Даже музыка стала тише. Все смотрели на меня.
— Что ты сказала? — Ирина медленно повернулась.
— Я сказала: заткнись. Не смей трогать мою маму.
— Ах ты... — Ирина вскочила, но Гена схватил её за руку.
— Сядь, — буркнул он. — Не сцы.
— Нет, ты слышал? Она мне заткнуться сказала! При всех! Мама, ты слышала?
Свекровь сидела с каменным лицом.
— Слышала. Аня, ты бы придержала язык. У нас в семье так не разговаривают.
— А как у вас разговаривают? — я тоже встала. Тряслись колени, но я заставила себя стоять ровно. — У вас только унижают и оскорбляют. Восемь лет я это терплю. Восемь лет вы меня поливаете грязью. А теперь ещё и маму мою решили зацепить?
— Аня, сядь, — тихо, но зло сказал Дима.
— Не сяду. Хватит. Я устала молчать.
Гости зашептались. Тётя Зоя прижала руки к груди. Дядя Витя затушил сигарету. Гена с интересом наблюдал, откинувшись на спинку стула.
— Интересно, интересно, — пробормотал он. — Давно представления не видел.
— Молчи, Гена, — шикнула на него Ирина.
— А чего молчать? Пусть девушка выскажется. Интересно же, что у неё накипело.
Я перевела дух. В голове стучало: не останавливайся, скажи всё, что думаешь. Но слова путались, мысли разбегались.
— Вы... вы даже не представляете, как это — быть чужой в собственной семье, — начала я. — Каждый праздник одно и то же. Подколы, насмешки, унижения. Я для вас кто? Прислуга? Мебель?
— Ну что ты выдумываешь, — поморщилась свекровь. — Никто тебя не унижал.
— Не унижал? — я засмеялась, но смех вышел истеричным. — А кто только что про мою маму сказал, что она деревенская и необразованная? Кто час назад предложил продать мою машину, потому что я "не барыня"? Кто мне на веранде сказал, что я не пара вашему сыну?
Свекровь побледнела. Дима уставился на меня.
— Что? — переспросил он. — Что она тебе сказала?
— А ты спроси у неё. Спроси у своей мамочки, как она меня "из грязи доставала". Как она мне объясняла, что я должна быть благодарна, что вы меня вообще приняли.
Дима медленно повернулся к матери.
— Мам, это правда?
— Димочка, не слушай её, она всё перекрутила, — зачастила свекровь. — Я ей добра желала, по-матерински. А она...
— По-матерински? — перебила я. — Ты мне сказала: "Привыкай. Или уходи". И что я уйду без Димы и без Тёмы. Это по-матерински?
В зале стало совсем тихо. Тётя Зоя икнула и прикрыла рот ладошкой. Дядя Витя крякнул и отвернулся. Ирина замерла с открытым ртом. Гена присвистнул.
— Ни хрена себе, — сказал он. — Мать, ты загнула.
— Молчи, Гена! — взвизгнула Ирина. — Не лезь!
— А чего не лезь? — он пожал плечами. — Интересно же. Диман, а ты чё молчишь? Тебе жена говорит, что твоя мать её выгоняет.
Дима сидел белый, как мел. Он переводил взгляд с меня на мать и обратно.
— Аня, может, ты ошиблась? — спросил он тихо. — Не так поняла?
— Я не ошиблась, — твёрдо сказала я. — И не так поняла. Твоя мать сказала мне, что я тебе не пара, что вы меня из грязи достали, и что если мне не нравится — дверь открыта. Только без тебя и без Тёмы.
Дима встал. Он шатался, но держался за стол.
— Мам, это правда?
Свекровь вдруг заплакала. Не по-настоящему, а так, театрально, прижимая платок к глазам.
— Димочка, как ты можешь? Я для вас всю жизнь... Я только добра хочу... А она... Она меня оговорила, при всех опозорила...
— Я её оговорила? — я не верила своим ушам. — Ты сейчас серьёзно?
Ирина вскочила и встала рядом с матерью.
— Дима, ты что, веришь этой выскочке? Она всегда нас ненавидела! Всегда смотрела волком! А ты ей потакаешь!
— Я ненавидела? — я чувствовала, как слёзы подступают, но сдерживала их. — Я восемь лет старалась вам угодить. Подарки, помощь, забота. А вы... Вы меня за человека не считаете.
— Хватит! — вдруг рявкнул Гена, стукнув кулаком по столу. Так, что задребезжала посуда. — Надоело! Бабы, заткнулись все!
Все замерли. Гена встал, поправил ремень и обвёл всех тяжёлым взглядом.
— Диман, решай давай. Или ты с нами, или с ней. Третьего не дано.
— Гена, не лезь, — попыталась встрять Ирина.
— А ты вообще молчи, — оборвал он её. — Из-за тебя, дуры, весь сыр-бор. Вечно лезешь со своими советами.
Ирина открыла рот и закрыла. Гена редко повышал на неё голос, но когда повышал, она замолкала.
Дима стоял и молчал. Все смотрели на него. Я смотрела на него. И в этот момент я поняла, что он выберет. Он всегда выбирал их. Всегда.
— Дима? — позвала я тихо.
Он поднял на меня глаза. В них было что-то похожее на жалость. Или на усталость.
— Аня, пойдём домой, — сказал он вдруг. — Прямо сейчас. Собери Тёму, поедем.
Я опешила. Этого я не ожидала.
— Что? — ахнула свекровь.
— Дима, ты с ума сошёл? — заверещала Ирина.
— Сказал, поедем, — повторил он твёрже. — Аня, иди, разбуди сына.
Я не верила своим ушам. Неужели он впервые за восемь лет встал на мою сторону? Я смотрела на него и видела, как ему тяжело. Как дрожат руки. Но он стоял и не отводил взгляд.
— Димочка, не смей! — свекровь вскочила, забыв про слёзы. — Ты куда? У меня юбилей! Ты позоришь мать!
— Мама, я позвоню завтра, — сказал Дима. — Извини.
Он взял меня за руку и повёл к выходу. Я шла за ним, не чувствуя ног. Гости молчали, провожая нас взглядами. Ирина что-то кричала вслед, но я не разбирала слов.
В спальне я быстро одела Тёму. Он проснулся, захныкал, но я прижала его к себе и прошептала:
— Всё хорошо, сынок. Мы едем домой.
Когда мы вышли во двор, Дима уже завёл машину. Я села на заднее сиденье с Тёмой на руках, и мы выехали за ворота. В зеркале заднего вида я видела, как на крыльцо выбежала свекровь, за ней Ирина. Они что-то кричали, размахивая руками.
Дима прибавил газу.
В машине было тихо. Только Тёма посапывал у меня на коленях. Я смотрела на мужа в профиль и не знала, что сказать. Спасибо? Ты молодец? Я так и не поняла, почему он вдруг решил уйти. Может, правда впервые увидел, как его мать обращается со мной. А может, просто надоело.
— Дим? — позвала я тихо.
— Не сейчас, — ответил он, не оборачиваясь. — Потом.
Я замолчала. За окном мелькали фонари, тёмные улицы, редкие машины. Мы ехали домой. Но я почему-то не чувствовала облегчения. Только тяжёлую усталость и странное чувство, что это ещё не конец. Что самое главное впереди.
И я оказалась права.
Дома было тихо и темно. Я уложила Тёму в его кроватку, он даже не проснулся, только перевернулся на другой бок и поджал ноги к животу. Я постояла над ним минуту, слушая его ровное дыхание, и вышла в коридор.
Дима сидел на кухне. Свет он не включал, только открыл окно и курил в темноту, хотя обычно курил только на балконе. Я редко видела, чтобы он курил на кухне. Это было нарушение его собственных правил.
Я села напротив. Между нами стояла пепельница, которую он где-то нашёл, и недопитая кружка с чаем, оставшаяся ещё с утра.
— Ты как? — спросила я тихо.
Он не ответил. Сделал ещё одну затяжку, выпустил дым в окно. Я смотрела на его профиль, освещённый тусклым светом уличного фонаря, и не понимала, что у него в голове.
— Дима.
— Что? — голос был хриплым, уставшим.
— Спасибо. Что увёз.
Он хмыкнул, но ничего не сказал.
— Ты почему решил уехать? — спросила я после долгой паузы.
— А что мне там делать было? — он повернулся ко мне. — Смотреть, как они тебя рвут на куски? Слушать, как мать несёт какую-то чушь?
— Ты раньше не уезжал.
— Раньше, — он поморщился. — Раньше я думал, что это просто шутки. Что ты преувеличиваешь. А сегодня...
Он замолчал, затушил сигарету и сразу закурил новую.
— А сегодня что?
— А сегодня я увидел, как ты на веранду вышла. И как мать за тобой пошла. И как ты вернулась вся... не знаю. Другая. Будто тебя поганой метлой отходили.
— Так и было, — тихо сказала я.
— Я знаю. Я видел твоё лицо. И потом, когда она начала про твою маму... Я понял, что это не шутки. Что они правда... — он запнулся. — Что они правда тебя не любят.
Последние слова дались ему с трудом. Я видела, как ему больно это говорить. Признать, что его семья, которую он любит, способна на такую жестокость.
— Не любят, — подтвердила я. — И никогда не любили.
— Но почему? — он смотрел на меня почти с отчаянием. — Ты хорошая жена. Мать хорошая. Работаешь, готовишь, убираешь. Чего им не хватает?
— Им не хватает того, чтобы я была такой, как они, — я вздохнула. — Чтобы я молчала, когда они унижают меня. Чтобы я отдавала им всё, что у меня есть. Чтобы я была удобной. А я неудобная. Я не умею прогибаться до земли.
Дима молчал. Я смотрела на его руки — сильные, рабочие, в мелких шрамах от стройки. Эти руки обнимали меня по ночам, играли с Тёмой, держали руль. И эти же руки ни разу не заступились за меня за восемь лет.
— Ты знал, — сказала я вдруг. — Ты всегда знал, как они ко мне относятся.
— Знал.
— И молчал.
— И молчал.
— Почему?
Он долго не отвечал. Курил, смотрел в окно, на тёмную улицу. Потом заговорил, и голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца.
— Потому что боялся. Боялся, что если начну с ними спорить, они выгонят нас из квартиры. Боялся, что мать перестанет с нами общаться, а я без неё не могу. Она же мать. Она меня одна растила, после того как отец ушёл. Я ей обязан всем.
— Отца? — переспросила я. — Твой отец же Николай Иванович.
— Это отчим. — Дима криво усмехнулся. — Ты не знала? Думал, ты догадалась. Он появился, когда мне уже десять было. А родной отец ушёл, когда я мелкий был. Мать одна меня тащила. Работала на двух работах, ночей не спала. Я не могу ей перечить. Не могу.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Восемь лет замужем, и только сейчас узнаю такие вещи.
— Почему ты мне не рассказывал?
— А зачем? — он пожал плечами. — Чтобы ты жалела меня? Чтобы думала, что я слабак? Я и так знаю, что слабак.
— Ты не слабак.
— Слабак, — перебил он. — Если бы не был слабаком, давно бы поставил их на место. А я всё терпел. И тебя заставил терпеть.
Он закрыл лицо руками. Я смотрела на него и не знала, что делать. Подойти, обнять? Или дать ему время? Я выбрала второе. Просто сидела и ждала.
— Знаешь, что самое поганое? — спросил он, не поднимая головы. — Самое поганое, что я всё это понимал. Понимал, что они неправы. Понимал, что тебе больно. И всё равно молчал. Потому что мне было проще сделать вид, что ничего не происходит, чем ругаться с матерью.
— Я знаю.
— И ты меня прощала.
— Прощала.
— Почему?
Я задумалась. Действительно, почему? Почему я восемь лет терпела, надеялась, ждала?
— Потому что люблю, — сказала я просто. — Потому что ты хороший. Несмотря ни на что. Потому что с тобой мне хорошо, когда мы вдвоём, когда нет твоей семьи. Потому что ты заботливый, ты любишь Тёму, ты стараешься для нас. Я думала, что со временем всё наладится. Что они привыкнут ко мне, примут. Глупая была.
— Не глупая, — он поднял голову. — Ты не глупая. Ты просто верила в лучшее. А я тебя обманывал.
— Не обманывал. Просто не мог по-другому.
Мы сидели в темноте и говорили. Говорили так, как не говорили никогда за восемь лет. Он рассказывал про детство, про то, как мать таскала его по врачам, как отчим его не особо жаловал, как Ирина всегда была любимицей. Я слушала и понимала, что он не просто слабый. Он сломанный. С детства приученный молчать, не спорить, угождать.
— А что теперь? — спросила я, когда он замолчал.
— Не знаю, — честно ответил он. — Завтра мать будет звонить. Ирина будет писать. Будут орать, что я позорище, что ты меня настроила, что мы неблагодарные твари.
— И что ты скажешь?
— А что я могу сказать? — он горько усмехнулся. — Скажу, что мы устали и уехали. Скажу, что извините.
— То есть опять прогнёшься?
— А ты предлагаешь послать их?
Я задумалась. Предлагаю ли я это? Может быть. Но понимала ли я, что для него это значит? Потерять семью. Мать, которая его вырастила. Сестру, с которой он вырос. Даже отчима, с которым у него сложные отношения, но который тоже часть его жизни.
— Я не знаю, Дим. Я не знаю, что правильно. Я знаю только, что больше не хочу так жить.
— А как ты хочешь?
— Я хочу, чтобы меня уважали. Чтобы мой муж меня защищал. Чтобы мой сын рос не в обстановке вечного унижения, а в нормальной семье, где никто никого не поливает грязью.
— Это ты про мою семью?
— Это я про всех нас, — я вздохнула. — Я не требую, чтобы ты их бросил. Я требую, чтобы ты перестал позволять им меня уничтожать.
Дима долго молчал. Потом встал, подошёл ко мне и сел рядом на корточки. Взял мои руки в свои.
— Ань, я постараюсь. Честно. Я не знаю, получится ли у меня, но я постараюсь.
— Этого мало.
— Знаю. Но больше я пока не могу.
Я смотрела в его глаза. В них было столько боли, столько усталости, что у меня сжалось сердце. Я обняла его, прижала к себе.
— Мы справимся, — прошептала я. — Вместе.
— Вместе, — повторил он.
Мы сидели так долго, пока за окном не начало светать. Потом пошли спать, уставшие, опустошённые, но почему-то более близкие, чем когда-либо.
Утром меня разбудил звонок телефона. Я посмотрела на экран — свекровь. Сбросила. Телефон зазвонил снова. Ирина. Снова сбросила. Через минуту пришло сообщение: "Ты хоть трубку возьми, не будь свиньёй".
Я встала, накинула халат и вышла на кухню. Дима уже сидел там с чашкой кофе и смотрел в одну точку.
— Звонят? — спросил он, не глядя на меня.
— Звонят.
— И что будешь делать?
— А что я должна делать?
— Не знаю. Я уже получил от Ирины десять сообщений. Мать плачет, говорит, что у неё сердце прихватило.
— Сердце? — я усмехнулась. — У неё всегда сердце прихватывает, когда что-то идёт не по её.
— Ань, может, съездим? Извинимся?
Я посмотрела на него. Вчерашний разговор, его откровения, его обещания — всё это таяло на глазах под напором утренних сообщений.
— Ты серьёзно?
— Ну а что нам делать? Это же мать.
— Которая вчера сказала мне, что я тебе не пара, и предложила уйти без сына.
— Она не это имела в виду.
— Дима, — я села напротив. — Посмотри на меня. Я твоя жена. Мать твоего ребёнка. Я заслуживаю, чтобы ты меня защищал. А не чтобы водил извиняться после того, как они меня унизили.
— Я не говорю, что ты виновата. Просто...
— Что просто?
— Просто я не хочу терять семью.
— А меня терять хочешь?
Он замолчал. Я смотрела на него и понимала, что мы снова возвращаемся в ту же точку. Круг замкнулся. Он боится их потерять, а я боюсь потерять себя.
— Я не уйду извиняться, — твёрдо сказала я. — Если хочешь — езжай один. Но я останусь здесь.
— Ань...
— Нет, Дим. Хватит. Я устала быть виноватой без вины.
Он вздохнул, отставил чашку и ушёл в комнату. Я слышала, как он разговаривает по телефону тихо, почти шёпотом. Потом вернулся.
— Я съезжу, — сказал он. — Быстро. Просто поговорю с ними. Объясню.
— Объяснишь что?
— Что мы устали. Что нам нужно время. Что ты не виновата.
— Они не поверят.
— Может, и нет. Но я попробую.
Он ушёл. Я осталась на кухне одна, с остывающим кофе и тяжёлым чувством внутри. Тёма проснулся, я покормила его завтраком, включила мультики. А сама сидела и ждала.
Через два часа пришло сообщение от Димы: "Всё плохо. Приеду, расскажу".
Я не стала писать, не стала звонить. Просто ждала.
Когда он вернулся, я поняла всё по его лицу. Уставший, злой, сжатый как пружина.
— Ну? — спросила я.
— Они требуют, чтобы ты извинилась, — сказал он, не глядя на меня. — При всех. Письменно, что ли. Или прилюдно. И чтобы мы отдали машину в бизнес. Тогда они простят.
Я засмеялась. Нервно, истерично, почти на грани.
— То есть они меня унизили, оскорбили мою мать, а извиняться должна я?
— Я знаю, это бред.
— И что ты им сказал?
Дима поднял на меня глаза. В них было что-то странное. Решимость? Отчаяние?
— Я сказал, что подумаю.
— Подумаешь?
— Ань, я не знаю, что делать. Если мы не извинимся, они нас лишат квартиры. Гена уже сказал, что это их собственность, и они могут нас выселить. Куда мы пойдём с ребёнком?
Я замерла. Про квартиру я как-то не подумала. Да, она их. Да, мы там просто прописаны и живём. Если они нас выгонят — действительно, куда?
— Мы можем снять квартиру, — сказала я неуверенно.
— На что? Твоя удалёнка — копейки. Моя зарплата — если я останусь без их заказов? Гена же сказал, что выкинет меня из бизнеса.
Я смотрела на него и понимала, что он прав. Мы в ловушке. Квартира, работа, даже часть его доходов — всё завязано на них. Они держат нас за горло, и стоит только дёрнуться — сожмут.
— И что ты предлагаешь? — спросила я тихо.
— Не знаю. Правда не знаю.
Мы сидели молча. В комнате играли мультики, Тёма смеялся. А у меня внутри всё кипело. Восемь лет я терпела, прогибалась, надеялась. И вот итог: или сломаться окончательно, или остаться на улице.
— Знаешь что, — сказала я вдруг. — Я позвоню маме.
— Зачем?
— Спрошу совета.
Я вышла в спальню, закрыла дверь и набрала знакомый номер. Мама ответила почти сразу.
— Анечка, дочка, что случилось? — голос у неё был встревоженный. Она всегда чувствовала, когда у меня проблемы.
— Мам, всё плохо, — сказала я и расплакалась.
Я рассказала ей всё. Про вчерашний вечер, про унижения, про разговор на веранде, про то, как Дима меня увёз, а сегодня они требуют извинений и грозят выселением. Мама слушала молча, только вздыхала иногда.
— Анечка, — сказала она, когда я закончила. — Приезжай. С Тёмой. Поживёте пока у меня.
— Мам, у тебя дом маленький, тесно.
— Ничего, потеснимся. Не впервой. Ты главное не прогибайся, дочка. Если сейчас прогнёшься — они тебя сожрут. Я свою корову продала, чтобы ты на ноги встала, чтобы ты не была приживалкой. Не смей им отдавать свою гордость.
— А Дима?
— А что Дима? Пусть выбирает. Если он с тобой — приезжайте вместе. Если нет — его выбор. Ты не одна, у тебя я есть.
Я плакала в трубку и чувствовала, как мамины слова дают мне силы. Она всегда была моим тылом. Даже за сотни километров.
— Спасибо, мам.
— Приезжай, дочка. Жду.
Я положила трубку и вышла на кухню. Дима сидел всё там же, в той же позе.
— Я уезжаю, — сказала я. — С Тёмой. К маме.
Он поднял на меня глаза.
— Что?
— Я уезжаю. Не могу больше здесь. Не могу жить в страхе, что меня вышвырнут на улицу за то, что я посмела защитить себя. Если хочешь — поехали с нами. Если нет... твой выбор.
— Аня, ты с ума сошла? Куда ты поедешь? В деревню? К маме?
— Да. В деревню. К маме. Там меня хотя бы не унижают.
— А как же я? Как же мы?
— А что мы? — я посмотрела на него. — Ты сам сказал: они держат нас за горло. Я не хочу больше, чтобы меня душили. Я выбираю свободу. Даже если в деревне, даже если тесно. Но свободу.
Дима молчал. Я видела, как в нём борются страх и что-то ещё. Может быть, любовь. Может быть, чувство долга. Я не знала.
— Я поеду с тобой, — сказал он вдруг. — Если ты правда уезжаешь.
— Ты уверен?
— Нет. Но если я останусь, я себя возненавижу. А так... может, получится.
Я смотрела на него и не верила. Неужели он правда готов?
— Собирай вещи, — сказала я. — Выезжаем сегодня.
Через час мы уже грузили чемоданы в машину. Тёма радовался, думал, что это приключение. Дима был мрачнее тучи. А я чувствовала странное облегчение. Будто скинула тяжёлый груз.
Когда мы выезжали со двора, я увидела сообщение от Ирины: "Ты ещё пожалеешь, дура".
Я удалила его, не читая. И мы поехали. К маме. К свободе. В неизвестность.
Дорога до маминого дома заняла почти пять часов. Тёма проспал большую часть пути, свернувшись калачиком на заднем сиденье, укрытый моим пальто. Дима молча вёл машину, я сидела рядом и смотрела, как за окном городские пейзажи сменяются пригородами, потом полями, потом редкими деревеньками. С каждым километром мне становилось легче дышать, будто невидимые путы, которые держали меня всё это время, ослабевали.
Дима не проронил ни слова с самого выезда. Я видела, как он сжимает руль, как напряжены его плечи, как он хмурится, глядя на дорогу. Ему было тяжело. Он оставлял позади не просто город, а всю свою жизнь. Работу, семью, привычный уклад. И ради чего? Ради меня.
Я хотела что-то сказать, ободрить, но слова застревали в горле. Что я могла ему обещать? Что в деревне у мамы будет лучше? Что он найдёт там работу? Что его мать и сестра простят его когда-нибудь? Я ничего не могла обещать. Только быть рядом.
— Останови, — попросила я, когда мы проезжали мимо придорожного кафе. — Купить чего-нибудь. Мама не ждала нас, у неё могло ничего не быть.
Дима молча свернул на парковку. Я зашла в магазинчик, купила хлеба, молока, колбасы, печенье для Тёмы и пару бутылок воды. Когда вернулась, Дима стоял у машины и курил, глядя на пустую трассу.
— Дим, может, ты за руль сядешь? — спросила я. — Отдохни немного, я поведу.
— Не надо, — он бросил окурок в урну. — Я в порядке. Ехать осталось немного.
Мы поехали дальше. Солнце уже клонилось к закату, когда впереди показались знакомые очертания. Мамина деревня называлась Старое, хотя ничего старого там не было. Обычные деревенские дома, пара магазинов, заброшенный клуб и школа, в которой мама проработала сорок лет.
Мамин дом стоял на краю деревни, у самого леса. Старый, но крепкий, с резными наличниками и большим огородом. Когда мы подъехали к калитке, я увидела маму. Она стояла на крыльце, прижимая руки к груди, и смотрела на нашу машину.
Я выскочила первой, побежала к ней.
— Мама!
— Анечка, доченька, — она обняла меня, прижала к себе. — Приехали, слава богу. Я так переживала.
— Всё хорошо, мам. Всё хорошо.
Из машины вылез Дима, достал сонного Тёму. Мама посмотрела на них, и в её глазах мелькнуло что-то тревожное.
— Проходите в дом, — сказала она. — Тёма, внучек, иди сюда, я тебе пирожков испекла.
Тёма оживился, слез с рук отца и побежал к бабушке. Я взяла сумки, Дима достал чемоданы. Мы вошли в дом.
Внутри было чисто, пахло пирогами и травами. Маленькая кухонька, две комнаты, русская печь в углу. Я выросла здесь, каждый угол был мне знаком. Но сейчас я смотрела на всё чужими глазами. Каким это увидит Дима? Тесно, бедно, по-деревенски?
Мама суетилась, накрывала на стол. Тёма уже уплетал пирожок, сидя на лавке. Дима стоял у порога, не зная, куда себя деть.
— Садись, Дима, чего стоишь? — позвала мама. — Устали с дороги. Сейчас чайку попьём.
Дима сел, но было видно, как ему неловко. Он всегда чувствовал себя чужим в этом доме. Да и бывал тут всего пару раз за восемь лет.
Я села рядом с ним, накрыла его руку своей.
— Мам, ты прости, что мы без предупреждения. Так получилось.
— Да что ты, дочка. Вы всегда желанные гости. А уж когда случилось что — тем более.
Она не спрашивала, что случилось. Ждала, когда мы сами расскажем. Я посмотрела на Диму. Он молчал, глядя в кружку.
— Мам, мы, наверное, надолго, — сказала я тихо. — Может быть, насовсем.
Мама замерла с чайником в руках.
— Насовсем?
— Не знаем пока. Но в городе нам сейчас нельзя.
Она поставила чайник, села напротив.
— Рассказывайте.
И я рассказала. Про юбилей, про свекровь, про Ирину, про унижения, про разговор на веранде, про угрозы выселить. Мама слушала молча, только вздыхала иногда. Когда я дошла до того, что свекровь назвала меня "из грязи достали", мама побледнела.
— Значит, мы грязь? — тихо спросила она.
— Мам, не обращай внимания. Она дура.
— Нет, Аня. Я сорок лет в школе проработала. Детей учила. Добру, честности. А для неё я грязь.
— Мам, пожалуйста, не бери в голову.
Она покачала головой, но спорить не стала. Посмотрела на Диму.
— А ты что молчишь, Дима? Ты как? Согласен с матерью?
Дима поднял голову. Лицо у него было уставшее, измученное.
— Нет, тёть Люда. Не согласен. Я поэтому и уехал.
— Уехал, — повторила мама. — А дальше что?
— Не знаю, — честно сказал он. — Работу искать. Жить где-то. Снимать, может.
— Зачем снимать? У меня поживёте. Тесно, конечно, но не на улице.
— Тёть Люд, мы не можем вас стеснять.
— Можете, — отрезала мама. — Я одна, дом пустой. Аня — дочь моя, Тёма — внук. Вы — семья. Куда ж вы пойдёте?
Я почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Мама всегда была такой. Отдаст последнее, но своих не бросит.
Дима посмотрел на меня, потом на маму. Я видела, как ему трудно принимать помощь. Он привык быть мужчиной, кормильцем, главой семьи. А тут — приехал в чужой дом, с пустыми руками, и его принимают.
— Спасибо, — сказал он тихо. — Мы отработаем. Я всё делать буду. Помогать по хозяйству.
— Отработаете, — улыбнулась мама. — А сейчас давайте ужинать. Тёма вон уже третий пирожок доедает.
Мы поели, потом мама постелила нам в большой комнате. Диван для меня и Димы, раскладушку для Тёмы. Тесно, но мы не жаловались.
Ночью я долго не могла уснуть. Дима тоже ворочался.
— Не спится? — спросила я шёпотом.
— Нет.
— Думаешь о чём?
— Обо всём, — он вздохнул. — О матери. О работе. О том, что будет завтра.
— Страшно?
— Страшно, — признался он. — Я никогда не был в такой ситуации. Всё было стабильно, понятно. А тут — пустота.
— Мы справимся.
— Ты веришь?
— Верю.
Он повернулся ко мне, обнял. Мы лежали молча, слушая дыхание Тёмы и тишину деревенской ночи.
Утром меня разбудил звонок телефона. Я посмотрела на экран — Ирина. Сбросила. Через минуту — свекровь. Снова сбросила. Потом пришло сообщение: "Ты думаешь, если спрячешься в деревне, мы тебя не найдём? Дима, ответь, когда ты приедешь?"
Я разбудила Диму, показала телефон. Он поморщился.
— Не отвечай, — сказал он. — Пусть орут.
— Они не успокоятся.
— Знаю. Но я не знаю, что им сказать.
Мы встали, вышли на кухню. Мама уже хлопотала у печи, Тёма сидел с игрушками.
— Позавтракайте, — сказала мама. — А потом, Дима, пойдём со мной. Соседу дрова поможем расколоть. Он один, старый уже, а я обещала. Заодно познакомишься.
Дима кивнул. Я видела, что ему легче заняться делом, чем сидеть и думать.
Они ушли, а я осталась с Тёмой. Помогла маме прибраться, потом вышла во двор. Воздух был свежий, пахло осенью. Я смотрела на огород, на лес вдалеке и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё вчера я сидела за богатым столом, слушала унижения, а сегодня стою в резиновых сапогах посреди грядок.
Часа через два вернулся Дима. Он раскраснелся, вспотел, но выглядел довольным.
— Нормальный мужик, — сказал он про соседа. — Интересный. Всю жизнь в лесу проработал. Рассказывал, как охотился, как грибы собирал.
— Помог?
— Ага. На всю зиму дров наколол. Сказал, если что надо — заходи.
— Вот видишь, — улыбнулась я. — Уже знакомства заводишь.
Днём мы сидели на крыльце, пили чай. Тёма бегал по двору, играл с соседской собакой. Мама рассказывала про деревенские новости, про то, как школа закрылась, как молодёжь уезжает, как старики доживают свой век.
— А ты, Дима, чем заниматься думаешь? — спросила она.
— Не знаю, тёть Люд. Я строитель. Ремонты делал. В городе заказы были. А здесь...
— А здесь тоже люди живут. Дома старые, всё валится. Может, кому ремонт нужен.
— Может, — задумался он. — Надо посмотреть.
Вечером, когда Тёма уснул, мы с Димой вышли во двор. Стояли, смотрели на звёзды. Здесь, в деревне, их было видно гораздо лучше, чем в городе.
— Ань, — сказал Дима тихо. — Я вот думаю. Может, оно и к лучшему.
— Что?
— Всё это. Уход. Может, мне самому надо было уйти давно. От них. От этой атмосферы вечного контроля.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Я сегодня с дядей Петей разговаривал, с соседом. Он говорит: "Ты молодой, здоровый, чего боишься? Работу найдёшь, дом построишь, жить будешь". А я и правда всю жизнь боялся. Матери боялся, её мнения, её гнева. А теперь... теперь мне легче.
Я смотрела на него и не верила. Неужели он правда меняется?
— Дим, это правда ты?
— Правда, — он усмехнулся. — Наверное, надо было в деревню уехать, чтобы понять, что я сам себе хозяин.
Мы обнялись, стоя посреди тёмного двора, и мне вдруг стало спокойно. Впервые за много лет.
На следующий день Дима пошёл к соседу, потом к ещё одному. К вечеру у него уже была договорённость на мелкий ремонт в одном доме и на консультацию по стройке в другом. Люди в деревне знали маму, доверяли ей, а значит, и нам.
А вечером раздался звонок. Я посмотрела на экран — свекровь. Дима взял трубку.
— Да, мам.
Я слышала только его ответы, но догадывалась, что она говорит.
— Нет, мы не вернёмся. Пока нет.
— Мам, я сказал. Мы поживём здесь.
— Да, она со мной. И Тёма.
— Нет, не надо приезжать.
— Мам, я позвоню сам. Когда будет время.
Он положил трубку и посмотрел на меня.
— Орала, — коротко сказал он. — Говорит, что я предатель, что ты меня околдовала, что мы все пожалеем.
— И что ты?
— А ничего. Сказал, что позвоню, и отключил.
Я подошла к нему, обняла.
— Ты молодец.
— Я просто устал, — ответил он. — Устал бояться.
Прошла неделя. Дима начал работать. Пока мелко, пока неофициально, но деньги появились. Я помогала маме по хозяйству, занималась Тёмой, по вечерам делала бухгалтерские отчёты для своих удалённых клиентов. Жизнь налаживалась.
Но я знала, что это затишье перед бурей. Свекровь не успокоится. Ирина тоже. Они приедут, или будут звонить, или пришлют кого-то. Так просто они не отступят.
И я оказалась права. Через десять дней после нашего отъезда во двор въехала чужая машина. Я выглянула в окно и увидела, как из неё выходят свекровь и Ирина.
Мама стояла у крыльца, подперев руки в боки.
— Анечка, — позвала она. — Выходи, гости пожаловали.
Я выдохнула и пошла открывать дверь. Дима был на работе, Тёма спал. Я была одна. Но почему-то мне не было страшно. Наоборот, я чувствовала странное спокойствие. В конце концов, это моя земля. Мой дом. Моя мама за спиной.
— Здравствуйте, — сказала я, выходя на крыльцо. — Не ждала.
Свекровь оглядела двор, дом, меня с ног до головы.
— И это твоё "лучше"? — спросила она, кривя губы. — Дыра деревенская?
— Мне нравится, — ответила я.
— Где Дима? — вмешалась Ирина. — Где мой брат?
— На работе.
— На какой работе? — усмехнулась она. — Дрова колет?
— Да, — спокойно сказала я. — В том числе дрова. А ещё ремонты делает. Людям помогает.
Свекровь подошла ближе. От неё пахло дорогими духами, и этот запах казался чужим здесь, среди деревенской тишины.
— Слушай, Аня, — сказала она. — Давай по-хорошему. Забирай Диму и Тёму и возвращайтесь. Мы забудем всё, что было. Квартиру не тронем. Бизнес поделим. Живите как жили.
— Как жили? — я посмотрела ей в глаза. — Где меня каждый день унижали? Где я была прислугой? Нет, спасибо.
— Гордая, — хмыкнула Ирина. — А на что жить будешь? На бухгалтерские копейки? Дима тут с голоду подохнет.
— Не подохнет. Мы справимся.
— А Тёма? — подключилась свекровь. — Ты о нём подумала? Ему в школу скоро. Какая здесь школа? Заброшенная? Он же деградирует.
— Нормальная школа, в райцентре. Автобус ходит. Умным вырастет, не переживай.
Мы стояли друг напротив друга, и я чувствовала, как во мне закипает гнев. Но теперь это был не тот гнев, от которого трясутся руки и хочется плакать. Это был холодный, спокойный гнев.
— Ты не отдашь нам внука, — вдруг сказала свекровь. — Я его бабка. Я имею право.
— Имеете, — кивнула я. — Видеться имеете право. Если суд разрешит. А забирать — нет.
— Ты что, в суд подашь? — рассмеялась Ирина.
— Если надо — подам. У меня есть доказательства. Свидетели. Мама моя, соседи. Которые слышали, как вы меня унижали. И Дима подтвердит.
Свекровь побледнела. Она не ожидала, что я буду сопротивляться.
— Ты... ты не посмеешь.
— Ещё как посмею, — сказала я. — Вы думали, я буду молчать и дальше? Прогибаться? Нет, Валентина Петровна. Восемь лет я терпела. Хватит.
Из дома вышла мама. Встала рядом со мной, положила руку на плечо.
— Всё в порядке, дочка?
— Всё хорошо, мам.
Свекровь перевела взгляд на неё. Мама стояла прямо, смотрела спокойно, без страха.
— А вы, Людмила, — начала свекровь. — Вы бы повлияли на дочь. Не по-людски это — семью разбивать.
— Семью? — мама подняла бровь. — Вы свою семью сами разбили. Унижениями, оскорблениями, хамством. А моя дочь просто ушла оттуда, где её не ценят. Я её поддерживаю.
— Да кто вы такая, чтобы меня учить? — взвизгнула свекровь. — Училка деревенская!
— Училка, — спокойно подтвердила мама. — И своих учеников учила добру и справедливости. Вас, видно, не учили.
Ирина дёрнулась вперёд, но я шагнула навстречу.
— Руки убери, — сказала я тихо. — Здесь моя земля. Здесь я хозяйка.
Она остановилась. Свекровь схватила её за руку.
— Уходим, — бросила она. — Но мы ещё вернёмся. С Диму поговорим.
— Поговорите, — кивнула я. — Только он со мной. И с Тёмой. Выбирайте выражения.
Они ушли. Машина развернулась и уехала, оставляя за собой облако пыли. Я стояла на крыльце и смотрела вслед. Мама обняла меня.
— Ты молодец, дочка.
— Я не знаю, мам. Что дальше будет?
— А дальше жизнь покажет. Главное, что ты не сдалась.
Вечером вернулся Дима. Я рассказала ему про визит. Он долго молчал, потом сказал:
— Значит, война.
— Война, — согласилась я.
— Я с тобой.
— Спасибо.
Мы сидели на крыльце, смотрели на закат. Тёма бегал во дворе, ловил бабочек. Мама гремела посудой на кухне.
И я думала о том, что бы ни случилось дальше, мы справимся. Потому что мы вместе. Потому что за нами правда. Потому что дом — это не стены, а люди, которые тебя любят. И этот дом у меня теперь есть.
Месяц пролетел незаметно. Осень вступила в свои права, раскрасила лес в жёлто-красные цвета, засыпала двор опавшими листьями. Я выходила на крыльцо каждое утро, пила чай и смотрела, как Тёма возится в куче листвы, которую Дима сгрёб вчера вечером. Сын уже привык к деревенской жизни, перестал проситься в город, завёл друзей среди соседских ребятишек.
Дима изменился. За этот месяц я словно заново узнала своего мужа. Он вставал рано, уходил на заказы, возвращался уставший, но довольный. Работы в деревне и окрестностях оказалось много. Кто-то просил крышу перекрыть, кто-то баню поправить, кто-то веранду застеклить. Люди платили продуктами, деньгами, помощью. Мы не бедствовали.
Мама была счастлива. Она возилась с Тёмой, пекла пироги, рассказывала Диме деревенские истории. Они подружились, и я часто заставала их на кухне за разговорами. Дима рассказывал про стройку, мама — про школу, про старых учеников. Это было удивительно и тепло.
Но тишина не могла длиться вечно.
В начале октября, когда пошли первые заморозки, в деревню снова приехали. На этот раз не свекровь и не Ирина. Приехал Гена.
Я увидела его машину ещё издалека. Чёрный джип, который так не вписывался в деревенский пейзаж, остановился у нашей калитки. Гена вышел, огляделся, поморщился, будто увидел что-то неприятное.
Дима был дома. В тот день у него не было заказов, и он помогал маме чистить картошку в подполе. Я окликнула его.
— Дим, к нам гости.
Он вылез из подпола, отряхнул руки и выглянул в окно. Увидев Гену, помрачнел.
— Чего ему надо?
— Узнаем, — сказала я и пошла открывать.
Гена стоял у калитки, курил, смотрел на дом с непонятным выражением.
— Здорово, Аня, — сказал он, когда я вышла. — Не ждала?
— Не ждала.
— Дима дома?
— Дома.
Я посторонилась, пропуская его во двор. Он прошёл, оглядываясь по сторонам. Увидел поленницу, которую Дима сложил, грядки, уже убранные, детские игрушки во дворе.
— Неплохо устроились, — сказал он. — Прямо идиллия.
— Заходи, раз приехал.
В доме Гена поздоровался с мамой, кивнул Тёме, который настороженно на него смотрел. Дима вышел из кухни, встал напротив брата.
— Зачем приехал? — спросил он без предисловий.
— Поговорить, — Гена сел на лавку, достал сигарету, но, заметив взгляд мамы, убрал. — Мать места себе не находит. Ревёт каждый день. Ирина тоже. Ты хоть звонил бы.
— Звонил.
— Раз в неделю на две минуты — это не звонки. Она мать, Диман. Как ты можешь?
Дима молчал. Я стояла рядом, чувствуя, как напряжение заполняет комнату.
— Ген, я не вернусь, — сказал Дима тихо. — И Аня не вернётся. Мы здесь живём теперь.
— Здесь? — Гена обвёл рукой комнату. — В этой халупе? Без удобств, без нормальной работы, без будущего? Ты сдурел?
— Нормальная работа, — спокойно ответил Дима. — Деньги есть. Люди довольны.
— Люди, — усмехнулся Гена. — Кому ты тут нужен? Дрова колоть? Это не работа.
— А что работа? В твоём бизнесе? Где мать всем заправляет, а мы как шестёрки?
Гена встал. Я видела, что он сдерживается, но это даётся ему с трудом.
— Ты знаешь, что мать квартиру вам отписать хотела? Всю жизнь на вас копила. А вы? Сбежали как крысы.
— Квартиру? — переспросил я. — Которая нас выселить грозилась?
— Грозилась, потому что ты довела, — Гена повернулся ко мне. — Ты, Аня. Мать тебя никогда не принимала, а ты всё лезла. Могла бы быть умнее, промолчать, притереться. Так нет, надо было скандал закатить.
— Я закатила? — я почувствовала, как во мне закипает гнев. — Это я закатила? А кто меня восемь лет унижал? Кто мою мать оскорблял? Кто требовал продать мою машину?
— Ладно, — Гена махнул рукой. — Не для того я ехал, чтобы с тобой ругаться. Диман, я тебе дело предлагаю. Возвращайся. Мать простит. Ирина тоже. Бизнес поделим по-честному. Квартиру на тебя перепишем. Только без неё, — он кивнул на меня.
Я замерла. Дима тоже.
— Что значит без неё? — спросил он.
— То и значит. Пусть здесь остаётся, у мамы своей. А ты с сыном приезжай. Тёме здесь не место. В деревне он кто вырастет? Быдло? Ему в город надо, в нормальную школу, в нормальную жизнь. А ты мужик, должен понимать.
Дима молчал. Я смотрела на него и видела, как он колеблется. Предложение было заманчивым. Квартира, бизнес, город. Всё, что он потерял, могло вернуться. Ценой одного — меня.
— А Тёма? — спросила я тихо. — Ты предлагаешь забрать у меня сына?
— А что Тёма? — Гена пожал плечами. — Мать наша присмотрит. Ирина поможет. У него там всё будет. А здесь что? Нищета?
— У нас не нищета, — сказала я. — У нас дом. Работа. Любовь.
— Любовь, — Гена усмехнулся. — Любовью сытого не будешь. Дим, решай. Я не буду ждать. Мать сказала: или ты возвращаешься сам, или мы будем по-другому разговаривать. У нас связи есть, адвокаты. Отсудим внука, если надо.
У меня похолодело внутри. Они правда могут? У них деньги, у них возможности. А у нас что? Деревенский дом и мама-пенсионерка.
Дима подошёл ко мне, взял за руку.
— Ген, уезжай, — сказал он.
— Чего?
— Уезжай, говорю. Я никуда не поеду. Я с Аней. И с Тёмой. И если вы попробуете отсудить ребёнка, я сам пойду в суд и расскажу всё. Как вы мою жену восемь лет унижали. Как моя мать называла её из грязи взятой. Как Ирина при всех оскорбляла. У меня свидетели есть. Вон, вся деревня подтвердит, что вы приезжали и угрожали.
Гена смотрел на него, будто видел впервые.
— Ты это серьёзно?
— Серьёзнее некуда.
— Из-за бабы от семьи отказываешься?
— Не из-за бабы, — Дима сжал мою руку. — Из-за жены. Из-за сына. Из-за себя, наконец. Я устал быть удобным. Устал бояться. Здесь я сам себе хозяин. А там... там я был никем.
Гена долго молчал. Потом встал, надел куртку.
— Зря, — сказал он. — Дурак ты, Диман. Дурак.
— Может быть, — ответил Дима. — Но это мой выбор.
Гена ушёл. Мы слышали, как завёлся мотор, как машина развернулась и уехала. Мама вышла из кухни, вытирая руки о фартук.
— Молодец, Дима, — сказала она. — Правильно.
Дима обнял меня. Я чувствовала, как он дрожит. Ему было страшно, я знала. Страшно потерять семью окончательно. Но он сделал выбор.
— Спасибо, — прошептала я.
— За что?
— За то, что выбрал нас.
— А кого ещё мне выбирать? — он улыбнулся, но улыбка вышла грустной. — Вы и есть моя семья.
Прошло ещё две недели. Мы жили своей жизнью, но напряжение не отпускало. Я ждала новых угроз, новых визитов. Но вместо этого пришло письмо.
Обычное бумажное письмо, которое мама принесла с почты. На конверте стоял обратный адрес свекрови. Я долго не решалась вскрыть, думала выбросить. Но любопытство победило.
Внутри был один лист, исписанный неровным почерком.
"Аня, — писала свекровь. — Пишу тебе, потому что не знаю, как ещё достучаться. Дима не берёт трубку, Ирина с Геной ругаются каждый день, а я осталась одна. Врачи нашли у меня что-то, не буду писать что, но серьёзное. Может, жить осталось недолго. Я хочу увидеть внука. Хочу попросить прощения, если сможешь простить. Приезжайте. Или я приеду, если разрешишь. Валентина".
Я перечитала письмо три раза. Не верилось. Та же женщина, что называла меня грязью, что грозила отсудить ребёнка, теперь просит прощения? Или это очередной спектакль?
Я показала письмо Диме. Он прочитал, долго молчал.
— Что думаешь? — спросила я.
— Не знаю. Мать умеет играть роли. Но про болезнь... может, и правда.
— Надо проверить.
— Как?
— Съездить, — сказала я. — Вместе. Увидеть своими глазами.
Дима удивлённо посмотрел на меня.
— Ты готова?
— Не знаю. Но если она правда больна, а мы не приедем, я себе этого не прощу. И ты не простишь.
Через три дня мы поехали в город. Тёму оставили с мамой. Я нервничала всю дорогу, сжимала руки в кулаки.
Квартира свекрови встретила нас тишиной. Ни криков, ни музыки, ни запаха пирогов. Дверь открыла сама Валентина Петровна. Я едва узнала её. Она похудела, осунулась, глаза потускнели.
— Приехали, — сказала она тихо. — Проходите.
Мы вошли. В гостиной было прибрано, но чувствовалось запустение. На столе стоял чай, тарелка с печеньем.
— Садитесь, — она указала на стулья. — Спасибо, что приехали.
Мы сели. Я смотрела на неё и не знала, что говорить. Дима молчал.
— Я не вру, — сказала она, будто прочитав мои мысли. — Вот документы из больницы. Можете посмотреть.
Она протянула бумаги. Я не стала брать. Дима взял, пробежал глазами, помрачнел.
— Мам... почему ты раньше не сказала?
— А когда? — она горько усмехнулась. — Вы уехали, я орала на вас, угрожала. А потом поняла, что могу умереть, а внука так и не увижу. И что вы будете помнить меня злой стервой.
Она заплакала. Тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам.
— Аня, я знаю, что была не права. Злая была. Думала, что сына у меня забирают, что ты чужая, что всё не так. А теперь... теперь понимаю, что сама всё испортила. Прости, если сможешь.
Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри что-то тает. Восемь лет ненависти, восемь лет боли. И вот она сидит передо мной, старая, больная, несчастная.
— Я не знаю, смогу ли простить, — сказала я честно. — Но я не желаю вам зла. И Тёму я привезу. Он ваш внук.
Она подняла на меня глаза, полные надежды.
— Правда?
— Правда. Но если вы опять начнёте... если опять будете меня унижать, я увезу его и больше не приеду.
— Не начну, — она покачала головой. — Клянусь. Мне уже не до игр.
Дима сидел молча, сжимая мою руку. Я чувствовала, как ему тяжело. Мать, которую он боялся и любил, вдруг стала просто слабой женщиной.
— Мам, — сказал он наконец. — Мы будем приезжать. Но жить мы будем там. В деревне. Это наш дом теперь.
— Я понимаю, — кивнула она. — Я не против. Только привозите Тёму. И сами приезжайте.
Мы пробыли у неё часа два. Пили чай, говорили о каких-то мелочах. Она рассказывала про болезнь, про лечение. Я слушала и удивлялась, как легко рушатся стены, которые строились годами.
Когда мы уходили, она остановила меня в прихожей.
— Аня, — сказала тихо. — Я тебе квартиру отпишу. Не Диме, а тебе. Чтобы ты знала, что у тебя есть свой угол. Если захочешь вернуться.
Я опешила.
— Зачем?
— Затем, что ты мать моего внука. И жена моего сына. И я была дурой, что этого не ценила.
Я не знала, что ответить. Просто обняла её. Впервые за восемь лет.
Мы уехали вечером. В машине Дима молчал, потом спросил:
— Ты как?
— Не знаю. Странно всё.
— Простишь?
— Не знаю, Дим. Честно. Мне нужно время.
— Я понимаю.
Мы въехали в деревню, когда уже стемнело. Мама ждала нас с ужином, Тёма спал. Я сидела на кухне, пила чай и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад я ненавидела эту женщину. А сегодня обнимала её и почти жалела.
— Что решили? — спросила мама.
— Будем ездить, — ответила я. — Тёму возить. Посмотрим, как пойдёт.
— Правильно, — кивнула мама. — Злость злостью, а родня есть родня. И внук у неё один.
Я посмотрела на неё. Моя мама, учительница из деревни, которую называли грязью. Она умела прощать. Этому она и учила своих учеников.
Ночью я долго не могла уснуть. Дима тоже ворочался.
— Ань, — позвал он тихо.
— М?
— Спасибо тебе.
— За что?
— За то, что поехала. За то, что дала шанс. Я знаю, как тебе тяжело.
— Тяжело, — согласилась я. — Но это правильно.
— Я люблю тебя, — сказал он вдруг. — Очень.
Я повернулась к нему, обняла.
— И я тебя люблю. И Тёму. И даже твою маму, кажется, начинаю любить.
— Правда?
— Нет, — я улыбнулась. — Но пытаюсь.
Он засмеялся. Легко, свободно, как не смеялся давно.
Утром я вышла на крыльцо. Солнце вставало над лесом, золотило верхушки деревьев. Тёма уже бегал во дворе, гонял кошку. Мама вышла с чашками, поставила на стол.
— Садись, дочка, завтракать.
Я села. Дима вышел следом, зевнул, потянулся.
— Чем сегодня займёмся? — спросил он.
— Крыльцо надо подправить, — сказала мама. — Доска одна шатается.
— Сделаем, — кивнул он.
Я смотрела на них и чувствовала покой. Настоящий, глубокий покой. Впереди была неизвестность, были проблемы, была болезнь свекрови и сложные отношения. Но мы были вместе. И это было главное.
Тёма подбежал ко мне, обнял за колени.
— Мам, а мы сегодня пойдём в лес?
— Пойдём, сынок. За грибами.
— Ура! — закричал он и побежал к бабушке.
Я допила чай и встала. День начинался. Обычный день. Но теперь я знала, что такие дни — и есть счастье. Не в деньгах, не в квартирах, не в статусе. А в этом. В утреннем солнце, в детском смехе, в руке мужа на моём плече.
Мы справимся. Всё будет хорошо.
Прошло ещё два месяца. Зима в этом году выдалась снежная, сугробы намело выше забора. Наша деревенская жизнь вошла в привычную колею, и теперь я с трудом представляла, как мы раньше существовали в городе, в этой вечной спешке, среди чужих людей и чужих правил.
Дима полностью освоился. У него появились постоянные заказчики не только в нашей деревне, но и в соседних. Иногда он уезжал на несколько дней, но всегда возвращался. Возвращался домой. Я впервые видела его таким спокойным и уверенным в себе. Он больше не сутулился, не отводил глаза, когда говорил о работе. Он нашёл себя.
Тёма пошёл в подготовительный класс в райцентре. Каждое утро мы возили его на автобус, а вечером встречали. У него появились друзья, и он перестал спрашивать про город. Деревня стала его домом.
Мама светилась от счастья. Она говорила, что давно не чувствовала себя такой нужной. Возилась с Тёмой, пекла пироги для Димы, учила меня закручивать банки по-своему, по-деревенски. Мы стали ближе, чем когда-либо. Я многое поняла про неё за эти месяцы. Про то, как ей было тяжело одной, как она скучала, как ждала моего звонка. И мне было стыдно, что я приезжала так редко.
Со свекровью мы виделись несколько раз. Я возила Тёму в город, оставляла на пару часов, забирала. Она больше не позволяла себе резкостей, была тихой и благодарной. Болезнь не отступала, это было видно. Она сдавала на глазах, хотя старалась держаться.
Ирина и Гена не появлялись. Свекровь говорила, что они обижены, что считают её предательницей, что не понимают, как она могла "пойти на поводу у деревенской". Я не обижалась. Мне было всё равно.
Но в середине декабря случилось то, чего я не ожидала.
Зазвонил телефон. Я посмотрела на экран — Ирина. Я хотела сбросить, но что-то меня остановило. Может быть, интуиция.
— Слушаю, — сказала я холодно.
— Аня, — голос Ирины был необычным. Не визгливым, не наглым, а каким-то... растерянным. — Аня, мама в больнице. Сердце. Врачи говорят, плохо. Диме скажи. Пусть приедет.
Я замерла.
— Когда?
— Сегодня ночью увезли. Я только узнала. Она не звонила, не хотела беспокоить. А я... я не знала.
— Где она?
Ирина назвала больницу и положила трубку. Я стояла посреди кухни с телефоном в руке и не знала, что делать. Позвать Диму? Сказать сразу? Подождать?
Дима сам вышел из комнаты, увидел моё лицо.
— Что случилось?
Я рассказала. Он побелел, схватил куртку.
— Едем.
— Сейчас?
— Сейчас.
Мы оставили Тёму с мамой и выехали. Дорога в город заняла пять часов, но они пролетели как одно мгновение. Дима молчал, я держала его за руку. Я понимала, что у него в голове. Мать, с которой он не виделся две недели, с которой отношения только начали налаживаться, и вдруг — больница.
В больницу нас пустили не сразу. Пришлось ждать, договариваться, показывать документы. Наконец, нас провели в палату.
Свекровь лежала на койке, бледная, с трубками в руках. Увидев нас, она попыталась улыбнуться.
— Приехали, — прошептала она. — А я уж думала, не дождусь.
— Мам, — Дима подошёл, взял её за руку. — Что случилось? Почему не позвонила?
— А зачем? — она слабо махнула рукой. — Вы там, своей жизнью живёте. Я не хотела мешать.
— Ты не мешаешь, — сказал он. — Ты мать.
Я стояла в стороне, не зная, подойти или нет. Свекровь посмотрела на меня.
— Аня, подойди, — позвала она. — Не бойся, не укушу.
Я подошла. Она взяла меня за руку, сжала слабыми пальцами.
— Спасибо тебе, — сказала тихо. — За сына. За внука. За то, что приехала. Я знаю, что была дурой. Прости.
— Я уже простила, — ответила я. И это было правдой.
Мы сидели в палате до вечера. Приходила Ирина, молчаливая и растерянная. Гена не появился. Свекровь говорила, что он в командировке, но я видела, что она врёт. Ей было больно, что сын не приехал.
Ночью Дима остался в больнице, я поехала к нам в квартиру. Ту самую, из которой мы уехали. В ней было холодно и пусто. Я включила отопление, села на диван и просидела до утра, глядя в стену.
Утром позвонил Дима.
— Маму переводят в реанимацию, — голос у него был чужой. — Приезжай.
Я приехала. Дальше были дни, похожие один на другой. Больница, врачи, капельницы, надежда и отчаяние. Ирина приходила, но держалась отстранённо. Гена объявился один раз, постоял в коридоре и ушёл, сказав, что у него дела.
Мы с Димой дежурили по очереди. Я возила ему еду, сидела рядом, держала за руку. Мы почти не говорили, но этого и не требовалось.
На пятый день свекрови стало лучше. Врачи сказали, что кризис миновал, но нужно долгое восстановление. Дима вышел из палаты и заплакал. Впервые на моей памяти. Я обняла его, и мы стояли в больничном коридоре, обнявшись, не обращая внимания на проходящих мимо людей.
Через неделю свекровь перевели в обычную палату. Мы навещали её каждый день. Она слабела, но глаза оживали, когда мы приходили.
— Аня, — сказала она однажды. — Я тут думала... Можно, я к вам в деревню перееду? Хотя бы на время? Пока не поправлюсь. Не хочу одна в квартире.
Я опешила. Свекровь — в нашем маленьком доме?
— Валентина Петровна, у нас тесно. И удобств...
— Знаю, — перебила она. — Но я не хочу быть одна. Ирина занята своей жизнью, Гена вообще исчез. А вы... вы семья.
Я посмотрела на Диму. Он молчал, но в глазах читалась надежда.
— Надо с мамой поговорить, — сказала я. — Это её дом.
— Поговори, — кивнула свекровь. — Я пойму, если откажете.
В тот же вечер я позвонила маме. Рассказала всё. Она молчала долго, потом вздохнула.
— Привози, — сказала она. — Место найдём. Не впервой.
— Мам, ты уверена?
— Аня, она мать твоего мужа. И бабушка Тёмы. Если она хочет быть с семьёй — кто мы такие, чтобы отказывать? Тем более больная.
Я чуть не расплакалась от её слов. Моя мама, которую называли "деревенской" и "грязью", оказалась великодушнее всех.
Через две недели мы перевезли свекровь в деревню. Ирина не приехала провожать, только позвонила и сказала, что "мать сошла с ума". Гена вообще не объявился.
В доме было тесно. Мы поставили раскладушку в большой комнате, мама перебралась на кухню. Но свекровь не жаловалась. Она сидела у окна, смотрела на снег и говорила, что давно не видела такой красоты.
— Я всю жизнь в городе, — рассказывала она. — Думала, что там всё лучше. А тут... тишина, покой. И вы рядом.
Тёма сначала дичился, но потом привык. Сидел с ней, читал книжки, показывал рисунки. Она гладила его по голове и улыбалась.
— Какой хороший внук, — говорила она. — И как я раньше этого не видела?
Мама и свекровь нашли общий язык. Странно было видеть их на кухне вдвоём, пьющих чай и о чём-то разговаривающих. Две женщины, которые могли бы стать врагами, но стали почти подругами.
— Твоя мама — золотой человек, — сказала мне как-то свекровь. — Прости меня за те слова. Глупая я была.
— Проехали, — ответила я.
Под Новый год мы собрались все вместе. Дима нарядил ёлку, которую срубил в лесу. Мама напекла пирогов. Свекровь сидела в кресле, укутанная в плед, и смотрела на нас.
— Спасибо, — сказала она тихо, когда мы сели за стол. — За то, что приняли. За то, что не бросили. Я знаю, что не заслужила.
— Мам, хватит, — остановил её Дима. — Ты наша семья. Точка.
— Семья, — повторила она и заплакала.
Мы чокнулись. За новый год, за новую жизнь, за то, что мы вместе.
В полночь, когда часы пробили двенадцать, я вышла на крыльцо. Мороз щипал щёки, небо было звёздным. Дима вышел следом, обнял меня сзади.
— Счастлива? — спросил он.
— Очень, — ответила я. — А ты?
— Я тоже. Знаешь, я думал, что счастье — это когда всё есть. Квартира, бизнес, деньги. А оказалось, что счастье — это когда есть вы. И этот дом. И мама, которая наконец-то улыбается.
Я повернулась к нему, поцеловала.
— С новым годом, любимый.
— С новым годом.
Мы вошли в дом. Тёма уже спал, свекровь дремала в кресле, мама мыла посуду на кухне. Я села рядом с ней, взяла полотенце.
— Мам, спасибо тебе.
— За что, дочка?
— За всё. За то, что ты есть. За то, что научила меня не сдаваться. За то, что приняла их.
— Анечка, — она улыбнулась. — Семья — это не те, кто родился с тобой. Семья — это те, кто с тобой, когда трудно. И если они здесь — значит, они семья.
Я обняла её. Мы стояли на кухне, две женщины, которые прошли через многое. И я знала, что теперь всё будет хорошо.
Утром первого января я проснулась от тишины. В доме было тепло, пахло елкой и пирогами. Я вышла на кухню и замерла.
За столом сидели мама и свекровь. Они пили чай и разговаривали. Тёма возился на полу с новыми игрушками. Дима чистил картошку к обеду.
— Проснулась? — улыбнулась мама. — Садись завтракать.
Я села. Свекровь подвинула мне чашку.
— Дочка, — сказала она. И это слово прозвучало так естественно, будто она называла меня так всю жизнь.
Я взяла чашку и посмотрела в окно. Там, за стеклом, лежал белый снег, стоял морозный день, и жизнь начиналась заново.
Наша жизнь.
Настоящая.
Семейная.