Говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Я была «золотой девочкой» с дипломом юриста, а стала тенью, грызущей корку хлеба в привокзальном тупике. Это история о том, как одно предательство превратило меня в нищенку, и как один старый враг заставил меня снова стать человеком.
***
Я вошла в «Гранд-Плаза» так, будто за мной шлейф от Диор, а не вонь трехнедельной безнадеги. Грязные пальцы в рваных митенках вцепились в хромированную ручку двери. Охранник, качок с лицом невыспавшегося бульдога, тут же вырос передо мной.
— Слышь, чудо в перьях, — процедил он сквозь зубы, — попутала адрес? Помойка за углом, там и «шопься».
Я подняла на него глаза. Спокойно так, мертвым взглядом.
— У меня счет в этом банке. И если ты не уберешь лапу от моей куртки, я устрою тебе такой скандал, что твой начальник лично выпишет тебе волчий билет.
Он поперхнулся воздухом. К нам уже летела менеджер — тонкая, звонкая, в белой блузке, от которой пахло свежестью и дорогим кондиционером.
— Девушка, у нас приличный банк! Что вы здесь устроили? — зашипела она, брезгливо разглядывая мои лохмотья.
— Снять деньги. Счет на имя Марины Волковой. Вот паспорт, — я швырнула на стойку замызганную книжицу.
Девица открыла паспорт, глянула на фото «до» — там была красавица с укладкой — и на меня «после». Ее лицо вытянулось.
— Но... тут сумма с шестью нулями... Марина Игоревна? Это вы?
— Нет, блин, дух святой! — рявкнула я так, что клиенты обернулись. — Деньги выдавай и не задавай вопросов, пока я не позвала управляющего!
***
Через пять минут я вышла на улицу с пачкой купюр, рассованных по потайным карманам тряпья. Дождь хлестал в лицо, превращая пыль на щеках в грязные ручьи. Я свернула в проходные дворы, мечтая только об одном — забыться.
— Стоять! — хриплый голос заставил меня оцепенеть.
Из тени выкатился Бурый. Местный авторитет среди тех, кто спит на трубах. Грязный, мощный, с золотой фиксой, которая недобро блеснула в сумерках.
— Слышал, ты в банк ходила? — он подошел вплотную, обдавая запахом дешевого спирта и табака. — Делиться надо, Мариночка. Ты же у нас крыса, да? Деньги есть, а с пацанами не пьешь?
— Пошел к черту, Бурый! — я попыталась обойти его, но он больно схватил меня за плечо.
— Ты кому это вякнула, шкура? — он замахнулся. — Забыла, кто тебя от ментов в том месяце спрятал?
— Забыл, что я тебе за это свои последние сапоги отдала?! — закричала я, срывая голос. — Оставь меня! Я всё равно всё просажу, тебе не достанется!
Бурый смотрел на меня, а я видела в его зрачках своё отражение и вспоминала ту, другую Марину. Юриста в строгом сером костюме, которая верила, что закон — это броня.
— Ты же зубастая была, Волкова, — прохрипел Бурый, ослабляя хватку. — Как ты так сложилась-то, а?
— А вот так, Бурый. Сложилась, как карточный домик. Когда мой Артем, мой идеальный муж, подложил в мой сейф документы на отчуждение квартир у сирот, я даже не сразу поняла, что произошло. Я пришла в суд защищать закон, а прокурор зачитал мою фамилию в списке обвиняемых.
— И что, никто не помог?
— Никто. Коллеги отвернулись в тот же день. Друзья стерли номер. А Артем... он пришел ко мне в СИЗО и сказал: «Марин, возьми всё на себя. У меня долги, меня убьют. А тебе дадут мало, ты же первоходка». И я, дура, взяла. Думала — любовь. Думала — спасаю его.
— А когда вышла?
— А когда вышла через три года по УДО, оказалось, что Артем уже переписал нашу общую фирму на любовницу, а меня выписал из квартиры через суд, пока я была за решеткой. Я вышла в одних казенных ботинках. Пошла к нему, а он вызвал охрану и сказал: «Я не знаю эту женщину, это какая-то мошенница».
— И ты не стала бороться? Ты же юрист!
— В том-то и дело, Бурый. Я знала закон слишком хорошо. Я знала, что он обложился бумажками так, что не подкопаешься. Мой мир сдох. Я верила в справедливость, а она меня раздавила. В тот день я купила первую бутылку. Не чтобы выпить, а чтобы перестать чувствовать этот холод. Когда ты юрист и видишь, как легко закон превращается в удавку на твоей шее — ты больше не хочешь быть в этом мире. Ты хочешь в канаву, где хотя бы никто не врет про «честь и совесть».
— Сваливай отсюда, прошипел Бурый. Увижу еще раз на районе — прибью лично. Не хочу смотреть, как ты дохнешь. Поняла? Проваливай из города!
***
Я бежала до вокзала, не чуя ног. Бурый — зверь, но в его словах была правда, от которой тошнило. В электричке было тепло и пахло печеньем. Я забилась в угол, стараясь не смотреть на людей.
— Ваш билетик? — надо мной нависла полная женщина-контролер.
Я протянула смятую купюру. Она долго смотрела на мои руки, потом на лицо.
— Дочка, тебе плохо? Может, врача?
— Не надо врача, — отрезала я. — Мне до конечной. В Заречье.
— В Заречье? — она удивилась. — Так там же одни руины остались после того случая. Никто там не живет.
— Мне всё равно. Там мой дом был. Когда-то.
Я закрыла глаза и провалилась в тяжелый сон. Мне снилось пламя. Огромный старый дом, крики, запах гари. И маленькая я, стоящая со спичками в руках. Мама кричит из окна, а я не могу пошевелиться.
— Вставай, конечная! — контролерша легонько потрясла меня за плечо. — Приехали, горемычная. Иди, дай Бог тебе сил.
***
Заречье встретило меня тишиной. Черные остовы домов глядели пустыми глазницами окон. Я шла по заросшей улице, и каждый куст казался мне упреком.
— Кто здесь бродит? — вдруг раздался скрипучий голос.
Из-за покосившегося забора вышел старик. Худой, как щепка, в старой фуфайке. Степан Иванович. Наш бывший сосед. Тот самый, который давал показания против моей матери.
— Иваныч? Это я, Марина... — я остановилась.
— Маринка? — он прищурился, вытирая слезящиеся глаза. — Живая? А говорили — сгинула. Зачем пришла? Посмотреть на то, что натворила?
— Я ничего не творила! — вскипела я. — Это был несчастный случай! Проводка!
— Проводка, говоришь? — он зло сплюнул. — Спички у тебя в кармане нашли, девка. Мать твою из-за тебя посадили, она там и преставилась. А ты теперь пришла призраков кормить?
— Хватит! — я закрыла уши руками. — Я пришла... я не знаю, зачем я пришла. Мне некуда больше идти!
***
Иваныч пустил меня в свою хибару — единственный уцелевший домик на окраине. Мы сидели у печки, и я глотала горячий чай, который казался вкуснее любого вина.
— Рассказывай, как до жизни такой дошла, — буркнул он.
— А что рассказывать? После детдома — общага, юридический. Вышла замуж. Думала — сказка. А муж оказался игроком. Квартиру мою, что государство дало, заложил. Меня подставил под статью. Я три года отмотала, вышла — никого. Ни денег, ни жилья. Только счет материнский остался, до которого он не добрался.
— И ты решила — в канаву? — старик посмотрел на меня с презрением. — Мать твоя, Ольга, за тебя жизнь отдала. Она ведь знала, что ты со спичками играла, да вину на себя взяла. Сказала — «моя халатность».
— Что? — я выронила кружку. — Она... она знала?
— Конечно знала. И письмо мне оставила, перед самой смертью. Просила, если увижу тебя, отдать. Ждал я тебя, Маринка. Десять лет ждал.
Он достал из-за иконы пожелтевший конверт. Я вскрыла его дрожащими пальцами. «Доченька, живи за двоих. Не вини себя. Пожар — это просто огонь, а жизнь — это свет. Найди свой свет».
***
Утром в деревню приехала машина. Черный джип, неуместный среди бурьяна. Из него вышел мужчина в дорогом пальто. Мой муж. Артем.
— Марин, я знал, что ты сюда придешь, — сказал он, улыбаясь той самой улыбкой, от которой когда-то таяло сердце. — Деньги сняла? Молодец. А теперь отдай их мне, и мы забудем всё. Я всё улажу, клянусь.
— Ты? Уладишь? — я засмеялась, и этот смех был страшен. — Ты меня в тюрьму упек, Артем! Ты у меня всё отнял!
— Я тебе жизнь сохранил! — он вдруг сорвался на крик. — Тебя бы те люди закопали, если бы я не подстроил твой срок! Отдай деньги, Марина. Это мой последний шанс отдать долги.
— Нет, — я крепче прижала к себе сумку. — Эти деньги пойдут на восстановление этого места. Я построю здесь приют. Для таких, как я.
— Ты ни черта не построишь! — он бросился на меня, сбивая с ног.
Но тут из дома вышел Иваныч с охотничьим ружьем.
— А ну, пошел вон, щегол городской! Пока я тебе в задницу соли не всыпал!
***
Артем уехал, пообещав вернуться с полицией, но мы знали — он не вернется. У него слишком много своих «хвостов». Мы сидели на крыльце, глядя, как солнце встает над Заречьем.
— Ну что, юрист, — Иваныч усмехнулся, — работы тут непочатый край. С чего начнешь?
— С документов, Иваныч. Оформлю землю на общину. Найму бригаду. Знаешь, Бурый там, в городе... он ведь тоже когда-то человеком был. Может, и его сюда вытащу.
— Гроши-то большие нужны.
— Хватит, — я уверенно поправила волосы. — Мама оставила мне не только деньги. Она оставила мне право на прощение. Самой себя.
Я посмотрела на свои руки. Грязь под ногтями еще осталась, но дрожь ушла. Впервые за много лет я не хотела забыться. Я хотела помнить.
— Иваныч, а чай у тебя еще остался? — улыбнулась я.
— Для хозяйки Заречья — всегда найдется. Пошли в дом, дел сегодня много.
Как вы считаете, является ли сознательное саморазрушение (как у Марины) более честным способом пережить вину, чем попытка «начать всё с чистого листа», сделав вид, что прошлого никогда не существовало?