Эмиль Лотяну взял два ранних текста Максима Горького: «Макар Чудра» и «Старуха Изергиль» и сшил из них один сценарий. Драма о любви, гордости и свободе, за которую платят кровью. Действие он перенёс на окраину Австро-Венгерской империи, в начало XX века – туда, где заканчивались дороги и начинались Карпаты.
На роли в массовке Лотяну позвал актёров Молдавской киностудии. Но этого было мало. Ему нужны были настоящие лица, настоящие руки, настоящий огонь и он привёл на площадку цыган из вольных таборов и московского театра «Ромен». Они стали не просто фоном. Они исполнили песни, которые пережили фильм и зажили собственной жизнью – их пели на свадьбах, на кухнях, в электричках люди, никогда не видевшие ни одного табора.
На роль Рады Лотяну позвал Светлану Тому. Кишинёвская актриса, тонкая, с тёмными глазами, в которых он видел то, что искал. Они были знакомы десять лет – с тех пор, как восемнадцатилетняя Тома сыграла первую роль в его фильме «Красные поляны». Там же впервые появился перед камерой Григоре Григориу – актёр Кишинёвского ТЮЗа, которому предстояло стать Лойко Зобаром.
К моменту «Табора» Лотяну и Тому связывал роман. Режиссёр знал про себя лучше всех – знал, что любовь может ослепить. Мысленно утвердив актрису сразу, он заставил её пройти пробы дважды. Не для худсовета. Для себя. Чтобы убедиться: он выбирает не женщину, а Раду.
Цыганки из массовки смотрели иначе. Каждая считала, что сыграла бы не хуже. Ревность была открытой, горячей, по-цыгански прямой. Тома молчала. Она ещё не знала, что эта роль станет самой тяжёлой в её жизни.
Снимали в Карпатах. Лето, страшная жара, воздух густой, как смола. Подъём в пять утра, отбой за полночь. Между этими точками – крик.
Лотяну кричал постоянно. Что всё плохо. Что вокруг бездарности. Что ни один дубль не стоит плёнки. Это не срыв – метод. Он выкручивал напряжение до предела, чтобы натянутый нерв актёров вошёл в кадр и через экран впился в зрителя. Дирижировал страхом, как оркестром.
Тома терпела долго. Потом – не выдержала. После очередного скандала уехала в Москву. Была уверена: всё кончено, снимут с роли. Ждала звонка, телеграммы – ничего. Десять дней тишины.
На одиннадцатый вернулась сама. Съёмки стояли. Лотяну не снял ни одного кадра. Не искал замену. Ждал.
До конца работы – ни слова напрямую. Общался через ассистентов, через записки. Но крик на площадке стал тише. Ровно настолько, чтобы можно было дышать.
Танец Зобара и Рады – не концертный номер. Любовный поединок: два характера, которые притягиваются и отталкиваются в одном движении. Лотяну требовал, чтобы каждый жест говорил – о желании, о гордости, о невозможности уступить.
Но Тома цеплялась каблуками сапог за землю. Движения выходили рваные, тяжёлые. Лотяну приказал: обувь снять. На землю лёг лист жести. Все стали ждать, пока карпатское солнце раскалит металл.
Режиссёр проверил первым – встал босыми ногами. Обжёгся. Велел выдать носки. В носках ноги скользили, танец превращался в клоунаду. Лотяну смотрел. Потом: носки снять.
Григориу и Тома танцевали босиком на раскалённом железе. Стоять было невозможно – ступни горели. Каждое движение стало лёгким, стремительным, отчаянным. Тела двигались так, будто земля пылала. Она и пылала.
Сцена снята с первого дубля. С той самой страстью и болью, которых добивался человек, обжёгший ноги раньше своих актёров.
Музыку писал Евгений Дога. Но сначала – слушал. Вместе с Лотяну они колесили по стране, заезжая в табор за табором, разыскивая старинные мелодии, нигде не записанные, передававшиеся только из уст в уста. Многие цыгане встречали их враждебно: чужаки снимают кино про цыганскую жизнь, не имея к ней отношения.
Спасли фильм три династии – Бузылёвы, Жемчужные, Волшаниновы. Поверили. Стали консультантами, актёрами, певцами. Объясняли, как ставится шатёр, как повязывается платок, как звучит голос, когда поёт не для сцены, а для своих. Без них «Табор» остался бы красивой картинкой. С ними – задышал.
Среди певцов – десятилетняя Алёна Бузылёва. Ей доверили «Нанэ цоха» – «Юбки нет». Голос, который шёл из маленькой девочки, не вязался ни с её ростом, ни с возрастом. Густой, низкий, с хрипотцой – будто прожитых лет в нём было втрое больше, чем в хозяйке. Зрители потом не верили, что поёт ребёнок.
Песни ходили среди цыган ещё с тридцатых. Дога не сочинил их – вернул миру.
Рада купается в реке. Обнажённая грудь, мокрые волосы, взгляд без стыда. Одна из первых эротических сцен в советском кино – несколько секунд, которые разделили зрителей надвое.
Запад отреагировал мгновенно: Светлана Тома – секс-символ. А в цыганских таборах закипело. Цыганки приходили на сеансы семьями и в темноте зала шипели: настоящая цыганка никогда так не поступит.
Но фильм приняли. По-своему.
Цыгане выкупали кинотеатры целиком. Приходили с детьми, узлами, одеялами. Выносили стулья – зачем стулья, если можно сесть на пол? Располагались семьями, кругами, с едой. Когда на экране начиналась музыка – вскакивали и танцевали перед экраном, рядом с героями, будто никакой границы между ними и Радой не существовало.
Одну сцену проклинали. Весь фильм – обнимали.
После съёмок Тома выкупила у студии костюм и украшения Рады. Юбка, монисто, серьги – всё, что превращало её в героиню. Положила в шкаф. На творческие встречи приходила собой — в обычной одежде, с хвостиком, в очках.
В Харькове это стоило ей сцены.
Кинотеатр крутил «Табор» нон-стопом весь день. Цыгане сидели в зале с утра – по второму, третьему, пятому разу. К вечеру объявили: сейчас выйдет актриса, сыгравшая Раду.
Вышла тонкая женщина в очках. Без кольца, без платка, без огня в подоле. Зал замер. Загудел. Взорвался.
Не Рада. Обман. Нас обманули.
Актрису согнали со сцены. Директору пригрозили судом. Для людей, просидевших в темноте целый день рядом с героиней, женщина с хвостиком не могла быть той, кто танцевал босиком на раскалённой земле.
Надо было надеть монисто.
После премьеры «Табор» взлетел мгновенно. Тринадцатое место среди самых посещаемых фильмов за всю историю советского кино. Сто двенадцать стран купили прокатные права – рекорд, который не побил ни один советский фильм. Ни до, ни после.
«Советский экран» назвал Тому лучшей актрисой года. Женщина, которую заставили дважды пройти пробы, которая сбежала со съёмок, танцевала на раскалённой жести и была выгнана со сцены собственными зрителями, – стала главным лицом кинопроката.
А дальше фильм зажил вольной жизнью, о которой рассказывал. По стране загастролировали коллективы с названием «Табор уходит в небо». На афишах – солистка Светлана Тома. Коллективы настоящие. Солистка – нет. Тома узнала о собственных гастролях из газет. Сидела в Москве, а её имя колесило по городам и посёлкам – как табор, который не спрашивает разрешения, куда ему идти.
Фильм о свободе сам стал свободным. Вырвался из рук создателей и ушёл в небо – туда, где его уже никто не мог догнать.