Зима в девяносто третьем запомнилась мне не снегом, а цветом. Всё было серым. Серое небо давило на серые панельные пятиэтажки, серый асфальт трескался под ногами, и даже в комнатах стоял серый полумрак, который не могли разогнать тусклые лампочки в сорок ватт.
Наш городок звали Северный, хотя никакого севера тут и близко не было. Просто военная часть, затерянная в лесах средней полосы. Раньше, говорят, здесь жизнь кипела. А к середине девяностых всё замерло. Часть ещё числилась на балансе, но самолеты не летали, зарплату не платили месяцами, а мужики спивались по подъездам.
Я сидела на кухне и смотрела, как замерзает вода в тазу, который мы ставили под раковину. Трубы прорвало ещё в начале декабря, управляющая компания, если это можно было так назвать, только разводила руками. Сантехник Фёдорович просил бутылку за то, чтобы просто залезть в подвал и перекрыть вентиль, но бутылки не было.
Мой муж, Андрей, был летчиком. Небесным соколом, как его мама называла, когда приезжала в гости из своей деревни. Когда мы познакомились, он был красивый, статный, с твердым подбородком и вечно обветренными щеками. Форма сидела на нём так, что у меня перехватывало дыхание. Сейчас его форма висела в шкафу, пропахшая нафталином, потому что носить её было некуда. Он ходил в старом спортивном костюме «Адидас» с пузырями на коленях, который купили еще до свадьбы.
Андрей лежал на диване в комнате. Телевизор не показывал, только шипел и рябил, но он всё равно смотрел в экран, будто надеялся разглядеть там что-то важное. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное. Слишком спокойное для человека, у которого дома нет еды.
В холодильнике, громко урчащем и дребезжащем, стояла открытая банка тушенки, начатая еще вчера, и половина буханки черного хлеба, который уже черствый. На этом всё. Я перебирала в голове варианты. Сходить к соседке тете Зое, попросить до завтра? Но мы и так должны ей за соль и спички. Взять что-то в долг в магазине? Но продавщица, сухая баба Валя, уже неделю не дает, требует старые долги вернуть.
Самое страшное было не то, что я голодна. Самое страшное было то, что я привыкла. Эта серая безысходность стала моим фоном, моим воздухом. Я уже не плакала по ночам, не злилась на Андрея. Я просто сидела на кухне, кутаясь в вязаную кофту, и считала минуты до того момента, когда можно будет лечь спать, чтобы не думать.
Андрей встал с дивана, прошел на кухню, задев плечом дверной косяк. Он всегда его задевал, хотя жил здесь уже три года. Посмотрел на пустую кастрюлю, на меня.
— Есть чего? — спросил он, не глядя в глаза.
— Тушенка, хлеб, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Он кивнул и пошел обратно в комнату. Даже не стал есть. Или постеснялся взять последнее, или просто уже не чувствовал вкуса. Эта пустота была хуже голода. Она была между нами. Толстая, серая стена, которая росла с каждым днём, с каждой невыплаченной зарплатой, с каждым его молчаливым уходом в себя.
Я смотрела на его широкую спину, обтянутую выцветшим трикотажем, и пыталась вспомнить, когда в последний раз он меня обнимал. Не по-хозяйски, как мужа, когда нужно что-то, а просто так. Чтобы согреть. Казалось, это было в прошлой жизни, в той, где еще были деньги, надежда и летное небо.
Глава 2: Сосед
Я познакомилась с Михаилом Степановичем в лифте, который уже полгода как не работал. Мы просто столкнулись на лестничной клетке третьего этажа. Он нес два полных ведра воды из колонки на улице. Я несла одно, и оно казалось мне неподъемным.
Он остановился, поставил свои ведра, молча взял мое и понес дальше. Наверх, на пятый этаж. Я шла за ним и смотрела на его спину. Он был старше Андрея, лет под сорок. Жил один в однокомнатной квартире этажом выше. Говорили, что он в разводе, жена уехала к матери в областной центр, забрав дочку. Работал он на городской котельной, и у него всегда были деньги. Небольшие, но были. И тепло в квартире — тоже было. В отличие от нас, у него батареи не выключали, потому что котельная грела сама себя.
— Спасибо, — выдохнула я, когда он поставил ведро у моей двери.
— Пустяки, — ответил он. Голос у него был низкий, спокойный, не такой, как у молодых офицеров, которые только матерились или роптали. Взгляд его серых, почти прозрачных глаз остановился на мне на секунду дольше, чем нужно. Я почувствовала этот взгляд кожей, даже сквозь толстую вязаную кофту. Испугалась? Нет. Просто удивилась. На меня давно никто так не смотрел. Как на женщину.
Дома было холодно. Андрей опять где-то пропадал. В последнее время он часто уходил к друзьям, таким же нелетающим летчикам, в другой конец городка. Говорил, что они режутся в картишки или просто травят байки о былых временах. Я не верила. Не то чтобы я подозревала измену — для измены нужно желание, страсть, а у Андрея не было ничего, кроме апатии. Просто мне казалось, что ему тошно находиться дома, со мной, в этой холодной клетке.
Вечером, когда я уже собралась ложиться, в дверь постучали. Не звонок (он не работал), а тихий, дробный стук костяшками. На пороге стоял Михаил Степанович. В руках он держал завернутый в газету сверток.
— Вот, — сказал он, протягивая мне сверток. — На котельной дают. Уголь. Не много, но печку растопить хватит. А то вы с утра топите? Я слышу, как дымит.
У нас была старенькая буржуйка, которую Андрей приволок откуда-то с брошенной дачи. Это было единственное спасение, когда отключали газ. Но угля у нас не было, мы жгли всё подряд — старые журналы, обломки фанеры.
Я растерялась. Брать у чужого мужика? В городке все всё друг о друге знают, начнутся пересуды.
— Стесняешься? — он усмехнулся, и морщинки собрались у его глаз. — Не надо. Жалко мне вас. Сидите тут, как птички замерзшие. Бери. Или мне Андрею отдать?
— Нет, спасибо, — я взяла сверток. Руки мои коснулись его пальцев — холодных, но сильных. — Я очень благодарна.
— Пустое, — махнул он рукой. — Спокойной ночи.
Он ушел, а я стояла в коридоре, прижимая к груди газету с углем, и чувствовала, как от этого свертка исходит тепло. Не физическое — он был ледяным, с мороза. Какое-то другое тепло. Тепло чужой заботы, которой мне так не хватало.
Когда пришел Андрей, я уже лежала в кровати, укрывшись двумя одеялами. Он молча разделся, лег на свой край дивана, повернулся спиной. От него пахло перегаром и дешевыми сигаретами. Я хотела рассказать ему про соседа, про уголь, но вдруг поняла: не буду. Это будет моё. Маленькая тайна, маленькое тепло в серой пустоте нашей жизни. Я закрыла глаза и впервые за долгое время уснула быстро.
Глава 3: Помощь
Снег всё падал и падал. Казалось, этот городок заносит окончательно, отрезая от большой земли, где, по слухам, жизнь уже понемногу налаживалась. К нам налаживаться не спешила.
Андрей устроился грузчиком в коммерческий ларёк, который открыл какой-то приезжий. Денег платили копейки, но хоть что-то. Он приходил домой злой, с больной спиной и красными от напряжения глазами. Летчик, грузчик... Он не говорил об этом, но я видела, как это его убивает. Он перестал смотреть в мою сторону совсем. Для него я стала частью этой унизительной реальности, от которой хотелось сбежать.
Михаил — я уже называла его просто по имени — стал заходить чаще. То соль принесёт, когда узнает, что она кончилась. То предложит забить окна на зиму получше, пока Андрея нет. Я стеснялась, отказывалась, но он настаивал так спокойно и уверенно, что отказаться было невозможно.
Он никогда не говорил лишнего. Не лез с расспросами про Андрея, не спрашивал про долги. Он просто делал. Починил проводку в коридоре, которая искрила уже месяц, заменил прокладку в кране на кухне. Я смотрела на его руки, уверенные, умелые, и в груди что-то щемило.
Как-то вечером, когда я выносила ведро с золой, он курил на лестничной клетке. Увидел меня, молча забрал ведро и вынес сам на улицу. Вернулся, отряхнул руки.
— Заходи чай пить, — вырвалось у меня. И сразу испугалась. — Если хочешь, конечно. У меня есть заварка, Андрей принес...
Он посмотрел на меня тем своим долгим взглядом. Я отвела глаза.
— Зайду, — сказал он.
Мы сидели на кухне. За окном выла вьюга, а у нас в первый раз за долгое время было почти тепло — я растопила печку тем самым углем. Чай был жидкий, с сухариками из черствого хлеба. Но я вдруг почувствовала себя... живой. Михаил рассказывал про котельную, про то, как приходится воровать уголь, чтобы самому не замерзнуть, как он тоскует по дочке. Я слушала его, кивала, и в какой-то момент поймала себя на том, что улыбаюсь. Впервые за эту зиму.
— Ты красивая, когда улыбаешься, — тихо сказал он. — А то всё как тень ходишь.
Я замерла. Сердце забилось где-то в горле. Слова были простые, но в них было столько тепла, что у меня защипало в носу.
— Не надо так, Михаил, — прошептала я. — Я замужем.
— Я знаю, — ответил он. И больше ничего не сказал. Допив чай, он поднялся, поблагодарил и ушёл к себе.
Я долго сидела в темноте, глядя на фитилёк газовой горелки, которую зажгла для чая. В голове было пусто, а в груди — больно и сладко одновременно. Я чувствовала себя предательницей. Я ничего не сделала, просто пила чай с соседом. Но в душе уже произошло что-то важное. Трещина в серой стене стала шире. Сквозь неё пробивался свет, от которого я отвыкла и которого теперь боялась больше, чем темноты.
Пришел Андрей. Бросил куртку на пол, не раздеваясь, прошел на кухню, открыл холодильник. Взял банку с кильками в томате, начал есть прямо руками, стоя надо мной. Я смотрела на его шею, на сбитые костяшки пальцев, и чувствовала только жалость. Тягучую, липкую жалость. Но это было не то чувство, из которого рождается любовь.
Глава 4: Робкий свет
Я перестала себе врать. Я ждала его стука. Каждый вечер я прислушивалась к шагам на лестнице, и сердце замирало в надежде услышать не тяжелую поступь Андрея, а спокойный, уверенный шаг Михаила.
Мы виделись почти каждый день. Иногда на пять минут, иногда на час. Он приходил то с починенным утюгом, то с книгой, которую, как он говорил, «случайно» взял в библиотеке и решил, что мне понравится. Мы сидели на кухне, пили этот жидкий чай и разговаривали. Обо всём, кроме нас. Он рассказывал о своей работе, я — о своем детстве в другом городе, которого уже почти не помнила.
В его присутствии квартира переставала быть клеткой. Даже облупившиеся обои казались не такими унылыми. Однажды он принес маленькую елочку, срубленную где-то в леске за городком.
— Новый год же скоро, — сказал он, ставя её в банку с водой. — А у тебя даже веточки нет.
Я смотрела, как он расправляет колючие лапы, и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. За весь декабрь Андрей ни разу не вспомнил про праздник. Ему было всё равно.
Новый год мы встречали врозь. Андрей ушел к друзьям «совсем ненадолго» и вернулся под утро, мертвецки пьяный. Я сидела одна, слушала, как за стеной у соседей громко играет музыка, и смотрела на елочку, которую украсила самодельными игрушками из фольги. В двенадцать часов я загадала желание. Дурацкое, невозможное. Чтобы Михаил обнял меня. Хотя бы раз.
Оно сбылось через три дня.
Андрей уехал в область за какой-то гуманитарной помощью. Обещал вернуться через два дня. На второй день вечером прорвало трубу уже не в подвале, а у нас в туалете. Хлынула вода, грязная, ржавая. Я заметалась, не зная, что делать. В истерике выбежала на лестницу и заколотила в дверь к Михаилу.
Он прибежал сразу. В одной майке, несмотря на холод. Быстро перекрыл вентиль, потом помог мне вычерпывать воду, вытирать пол. Мы возились на коленях в тесном коридоре, промокшие, злые, а потом, когда вода отступила, он вдруг взял моё мокрое, холодное лицо в свои ладони.
— Ну что ты, — тихо сказал он. — Всё же хорошо. Я же рядом.
Я смотрела в его глаза и тонула. Всё, что копилось месяцами — одиночество, холод, голод, тоска по простому человеческому теплу — выплеснулось наружу. Я не выдержала и разрыдалась, уткнувшись лицом ему в плечо. Он гладил меня по мокрым волосам, по спине, и шептал что-то успокаивающее.
А потом поцеловал. Невесомо, в висок, в щеку, в уголок губ. И я ответила. Забыв про всё. Про Андрея, который, может быть, уже ехал домой, про стыд, про долг. Мне нужно было это тепло, как воздух. Как глоток воды в пустыне.
Мы провели ту ночь вместе. В моей постели, пока за стеной капала вода из подтекающей трубы. И это была самая теплая ночь за всю зиму. Самая неправильная. И самая счастливая.
Глава 5: Двойная жизнь
Наутро меня затрясло. Пока Михаил, уже одетый, пил на кухне чай, я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на смятую простыню. Что я наделала? Я же не такая! Я осуждала баб, которые гуляют от мужей, презирала их. А теперь сама стала одной из них.
Михаил, будто чувствуя моё состояние, подошёл, сел рядом. Взял мою руку.
— Не кори себя, — сказал он. — Всё, что случилось, правильно.
— Ничего не правильно! — выдохнула я. — Я замужем. У меня муж. Он скоро вернется.
— Он тебя не видит, — спокойно ответил Михаил. — Он тебя давно потерял. А я нашёл.
Эти простые слова разбили мне сердце. Потому что это была правда. Горькая, страшная правда.
Андрей вернулся вечером. Привез немного крупы, макарон и банку тушенки. Был молчалив, устал с дороги. Он даже не спросил, как я тут справлялась одна. Не заметил, что я другая. Что в моих глазах теперь поселилась тайна. Он просто поел и лёг спать, повернувшись к стене.
Я лежала рядом с ним, смотрела на его затылок и чувствовала себя чудовищем. Но ещё я чувствовала… облегчение. И тепло, которое всё ещё жило во мне после вчерашнего.
Так началась моя двойная жизнь. Днём я была женой офицера, тянула лямку быта, экономила каждую копейку, топила печку. А вечером, когда Андрей уходил или засыпал, я прокрадывалась наверх, к Михаилу, или он спускался ко мне, если была уверенность, что муж не вернется.
Мы не говорили о будущем. Это было табу. Мы жили сегодняшним днём, как воры, которые крадут счастье по крохам. И эти крохи были для меня дороже всего на свете. Михаил дарил мне не только тепло, но и чувство собственной нужности, красоты, желанности. Он смотрел на меня так, будто я была самым дорогим сокровищем в этом сером, нищем городке.
Но чувство вины грызло меня изнутри. Иногда, глядя на Андрея, который, похудевший и осунувшийся, засыпал прямо за столом от усталости, я ненавидела себя. Он был жертвой. Жертвой времени, обстоятельств, своей сломанной гордости. А я его предавала.
Я пыталась быть с ним ласковее. Однажды сварила ему суп из той самой крупы, погладила единственную рубашку. Он удивился, мельком глянул на меня, буркнул «спасибо» и снова уткнулся в газету. Стена не рухнула. Она стала только толще. И я перестала пытаться. Мне было жаль его, но этой жалости было слишком мало, чтобы отказаться от света, который давал мне Михаил.
Зима тянулась бесконечно, но теперь в этой бесконечности был просвет. И я боялась только одного: что этот просвет однажды закроется.
Глава 6: Трещина
Весна пришла неожиданно. С крыш закапало, снег осел, почернел, и воздух наполнился сыростью и запахом талой воды. Вместе с весной в наш городок пришла надежда. Кому-то наконец-то начали выплачивать долги по зарплате. Андрею — нет. Летчикам всё ещё не платили, часть стояла на приколе.
Но он воспрянул духом по другой причине. Ему предложили подработку — охранять какие-то склады в соседнем районе. Работа вахтовая, сутки через трое. Денег обещали приличные. Он согласился, не раздумывая.
Для меня это был подарок судьбы. И одновременно — удар совести. Теперь у нас с Михаилом появлялось время. Целые ночи, а иногда и дни. Мы могли не прятаться, не вздрагивать от каждого шороха. Но цена этого счастья была слишком высока — муж уезжал, чтобы заработать нам на жизнь, пока я буду изменять ему в его же постели.
Я пыталась остановиться. Честно. Когда Андрей собирал свой видавший вида спортивный баул, я стояла в дверях и смотрела на него. Он был таким беззащитным в своей старой куртке, с небритым лицом. Мне хотелось подойти, обнять его, сказать, чтобы он никуда не ехал, что мы как-нибудь выкрутимся.
— Береги себя, — только и смогла выдавить я.
— Ага, — бросил он, не оборачиваясь. — Там продукты в тумбочке, я оставил.
Дверь захлопнулась. Я стояла в прихожей, и слезы текли по лицу. Слезы стыда, облегчения и предвкушения, перемешанные в один горький коктейль.
В ту же ночь ко мне пришел Михаил. Мы не выходили из комнаты до утра. Я забыла про Андрея, про стыд, про всё. Я была просто женщиной, которую любят. Михаил говорил мне такие слова, какие я не слышала никогда в жизни. Он говорил, что я его спасение, что без этой зимы он бы пропал.
— Ты как свечка в этом аду, — шептал он, гладя мои волосы. — Только ты меня и греешь.
Я верила ему. Мне так хотелось верить.
Так прошёл месяц. Андрей приезжал, уставший, молчаливый, отдавал мне часть денег, которые я прятала «на черный день», и снова уезжал. Я кормила его, стирала его вещи, но между нами была пропасть. Он ничего не замечал. Или не хотел замечать.
Однажды, когда Андрей был на смене, а Михаил у меня, раздался звонок в дверь. Настойчивый, громкий. Мы замерли. Михаил жестом показал сидеть тихо, а сам пошел к двери, накинув халат. Я слышала, как он открыл. Голоса. Женский голос. А потом — тишина.
Михаил вернулся бледный. Сел на кровать, молча.
— Кто там? — спросила я, чувствуя, как холодеет внутри.
— Жена, — выдохнул он. — Бывшая. Сказала, что приехала поговорить. Дочка с ней.
Мир рухнул. Я смотрела на него и видела в его глазах что-то новое. Растерянность, страх... и сожаление? Он смотрел на меня, но думал уже не обо мне. Он думал о них.
Глава 7: Чужая
Я ушла к себе, шатаясь, как пьяная. Закрыла дверь на все замки и сползла по стене на пол. В голове билась одна мысль: «Он мой? Нет. Он чужой. У него есть дочь. И женщина, которую он, может быть, до сих пор любит».
До этой минуты я как-то умудрялась не думать о его прошлом. Он был моим, моим спасением, моим светом в окне. Я отгородилась от реальности стеной, которую сама же и построила. И вот эта стена рухнула под звон дверного звонка.
Следующие дни были пыткой. Я не выходила из квартиры, боялась столкнуться с ним на лестнице. Прислушивалась к звукам сверху. Слышала шаги, детский смех. Она приехала не одна. Она привезла ребёнка. Его ребёнка.
Михаил пришел через три дня. Постучал тихо, по-своему. Я открыла не сразу. Стояла, прижавшись лбом к двери, и боролась с желанием впустить его и послать подальше одновременно. Впустила.
Он выглядел измученным. Под глазами круги, щетина.
— Прости, — сказал он первым делом. — Я не знал, что она приедет. Она хочет вернуться. Ради дочки.
Я молчала, смотрела в пол.
— Я не знаю, что делать, — продолжил он. — Дочка по мне скучает. Плачет, не хочет уезжать. А она… она изменилась. Говорит, что была дурой, что хочет семью.
Каждое его слово било меня наотмашь. Семью. У него семья. А я кто? Временное утешение? Зимняя куртка, которую с наступлением весны можно снять и выбросить?
— А я? — тихо спросила я, поднимая на него глаза. В них стояли слезы. — Я для тебя кто, Михаил?
Он подошел, взял меня за руки. Ладони у него были теплые, родные.
— Ты — всё, — сказал он твердо. — Но она — мать моего ребёнка. Я не могу просто так отмахнуться. Дай мне время. Я разберусь.
— Время, — горько усмехнулась я. — У нас с тобой и так было только время. Ворованное.
Я не стала его прогонять. Слабость? Любовь? Надежда? Я сама не знала. Он остался у меня до утра. Но это была уже не та близость. Между нами лежала тень его бывшей жены и девочки с косичками, которая ждала папу наверху.
Андрей вернулся со смены через два дня. Я встретила его, как всегда, поставила перед ним тарелку с супом. Он ел, а я смотрела на него и впервые за долгое время не чувствовала ничего, кроме пустоты. Рядом сидел чужой мужчина, а наверху, за бетонным перекрытием, метался мой любимый между мной и прошлым.
Я заперлась в ванной, включила воду, чтобы заглушить звуки, и дала волю слезам. Я плакала по себе, по своей разбитой жизни, по своей глупой надежде на счастье в этом сером, нищем городе, где даже любовь была краденой и недолговечной.
Глава 8: Разрыв
Решение пришло не от меня. И не от Михаила. Его приняла она.
Я увидела её впервые в магазине. Невысокая, плотная женщина с усталым лицом и цепкими глазами. Она стояла в очереди передо мной и о чём-то переговаривалась с продавщицей бабой Валей. Я сразу поняла, кто это. Меня будто током ударило.
Она обернулась, скользнула по мне взглядом и отвела глаза. Но в этом коротком взгляде я прочитала всё. Она знала. Знала про меня, про нас. И в её глазах не было ни злости, ни ревности. Только холодное презрение и уверенность в своей победе.
В тот же вечер ко мне пришел Михаил. Он был не просто бледен — он был серый лицом.
— Она знает, — сказал он, проходя на кухню и садясь на табурет. — Не знаю, откуда. Может, соседи настучали, может, сама догадалась.
Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.
— Она поставила условие, — продолжил он, не глядя на меня. — Или она с дочкой уезжают навсегда, и я их больше никогда не увижу. Или я с вами завязываю и мы пытаемся всё начать сначала.
Тишина в комнате стала звенящей. Я слышала, как тикают настенные часы, которые Андрей когда-то привез из Германии.
— И? — спросила я, хотя ответ уже знала.
Он поднял на меня глаза. В них стояла такая мука, что у меня сердце разрывалось. И в то же время я уже видела в них решение.
— Прости меня, — сказал он тихо. — Я не могу без дочки. Она моя кровь. Ради неё я готов на всё. Даже жить с женщиной, которую разлюбил.
Эти слова были острее ножа. Он разлюбил её. Но выбрал её. Ради ребёнка. А меня он любит, но отказывается. Потому что я — не его кровь. Я — чужак, временное пристанище в его одинокой зиме.
Я не стала плакать при нём. Не стала кричать, упрекать, умолять. Гордость, которая, оказывается, ещё жила во мне, не позволила. Я просто кивнула.
— Уходи, — сказала я спокойно, сама удивляясь своему голосу. — Уходи и не приходи больше. Никогда.
Он встал, шагнул ко мне, хотел обнять. Я отшатнулась, будто он был прокаженный.
— Не надо, — выдохнула я. — Ты сделал выбор. Живи с ним.
Он ушел. Я слышала, как за ним закрылась дверь, как стихли шаги на лестнице. Потом наступила тишина. Абсолютная, мёртвая тишина, в которой я вдруг явственно услышала, как с грохотом рушится весь мой выстроенный за зиму мирок.
Я просидела на кухне до утра, глядя в одну точку. Андрей был на смене. Я была одна. Совсем одна. Свет, который я украла, погас, оставив после себя только пепел и горький запах дыма.
Глава 9: Пустота
Началось самое страшное — жизнь без надежды.
Я вставала по утрам, заваривала жидкий чай, смотрела в окно на серые дома и понимала, что мне незачем просыпаться. Михаила я больше не видела. Иногда слышала шаги наверху — тяжёлые мужские, лёгкие женские, быстрый топот детских ножек. Там теперь была семья. Они старались ради дочки. А я осталась за бортом.
Я перестала следить за собой. Волосы собирала в пучок, ходила в старой растянутой кофте. Зачем? Для кого? Андрей всё равно не смотрит, а больше смотреть некому.
Андрей... Он, кажется, наконец-то что-то заподозрил. Не про Михаила, нет. Он просто заметил, что я исчезла. Та женщина, которая когда-то ждала его, ругалась с ним из-за пустого кошелька, пыталась согреть ужин, — её не стало. Осталась оболочка, которая механически выполняла свои обязанности.
Однажды вечером, вернувшись со смены, он застал меня сидящей в темноте на кухне. Свет я не зажигала — зачем? В глазах всё равно темно.
— Ты чего? — спросил он, щёлкнув выключателем. Я зажмурилась от резкого света.
— Устала, — ответила я безжизненно.
Он подошёл, сел напротив. Взял мою руку, лежащую на столе. Его ладонь была шершавой, тяжёлой. В ней не было той нежности, к которой я привыкла с Михаилом, но было что-то другое. Родное? Или просто привычное?
— Слушай, — начал он неловко. — Я понимаю, тяжело. Мне тоже тяжело. Но мы же справимся, да? Вон, говорят, часть скоро расконсервируют. Полетим опять. Заживём.
Я посмотрела на него. Он старался. Впервые за долгое время он старался достучаться до меня. Говорил про будущее, про то, что всё наладится. А я смотрела на его губы, шевелящиеся губы, и видела перед собой только одно лицо — с серыми глазами, глубокими морщинами у рта и виноватой улыбкой.
— Да, Андрюш, — кивнула я. — Конечно, справимся.
Он улыбнулся, облегчённо выдохнул и пошёл мыться с дороги. А я осталась сидеть. Справимся? С чем? С пустотой внутри, которую ничем не заполнить? С памятью, которая жжёт огнём?
Ночью, когда он уснул, я тихо плакала в подушку, чтобы не разбудить его. Я плакала по Михаилу, по себе, по той глупой девочке, которая поверила, что может быть счастлива в этом городе. А под утро мне приснился сон. Будто я стою на краю взлётной полосы, той самой, что за нашим домом, а в небо уходит самолёт. Я машу ему рукой, зная, что он не вернётся.
Глава 10: Горькая правда
Осенью пришла беда, о которой даже не думалось среди любовных драм.
Андрей пришёл со смены бледный, молча прошёл в комнату и лёг. Я не придала значения — мало ли, устал. Но наутро он не встал. Лежал пластом, смотрел в потолок и молчал. Я трогала лоб — температуры нет. Спрашивала, что болит — отмалчивался.
— Андрей, — позвала я. — Ты меня пугаешь. Что случилось?
Он долго молчал, потом перевёл на меня взгляд. Глаза у него были пустые, как у покойника.
— Сокращение, — сказал он хрипло. — Часть расформировывают окончательно. Нас всех под чистую.
Я не сразу поняла, что это значит. А когда поняла, села на кровать рядом с ним. Без работы. Без денег. Без надежды на полёты. Для него это было хуже смерти. Лётчик без неба — просто мужик с больной спиной и пустыми карманами.
Он замкнулся окончательно. Перестал разговаривать, перестал есть, только пил воду и лежал. Я пыталась его растормошить, злилась, плакала, умоляла — всё без толку. Он ушёл в себя, и оттуда не было выхода.
А потом начался запой.
Сначала редко, по чуть-чуть. Потом каждый день. Он пропивал те крохи, что ещё оставались, потом начал выносить вещи из дома. Сначала свои, потом мои. Я не могла остановить. Когда я пробовала заступить ему дорогу, он отталкивал меня, молча, но жёстко. Один раз ударил. Не сильно, так, походя. Но это был первый раз. И я поняла: прежнего Андрея больше нет. Есть чужой, злой мужик, которого я боюсь.
В один из вечеров, когда он, пьяный, уснул на полу, я вышла на лестницу подышать. В подъезде пахло сыростью и кошками. Я села на подоконник и заплакала. Всё, за что я цеплялась, рухнуло. Любовь оказалась ложью, брак — пустотой, будущее — тупиком.
Шаги на лестнице заставили меня вздрогнуть. Я подняла голову. Это был Михаил. Он шёл сверху, с работы. Увидел меня, замер. Мы смотрели друг на друга, и между нами была пропасть в полгода.
— Как ты? — спросил он тихо.
Я хотела ответить, что хорошо, что всё отлично, улыбнуться и уйти. Но сил не было. Я разрыдалась. В голос, как ребёнок, уткнувшись лицом в ладони.
Он подошёл, сел рядом. Обнял за плечи. От него пахло углем и табаком, знакомым до боли.
— Тише, тише, — шептал он. — Всё будет хорошо.
Я знала, что не будет. Что он чужой, что у него семья наверху, а у меня — муж-алкоголик внизу. Но в эту минуту мне было всё равно. Я прижалась к нему и позволила себе минуту слабости. Последнюю минуту.
Глава 11: Крах
Та ночь стала моим вторым падением. Мы не планировали её, она случилась сама собой. Михаил проводил меня в квартиру, помог успокоиться, а дальше... Дальше мы не смогли остановиться. Слишком много боли, тоски и нерастраченной нежности скопилось в нас обоих.
Мы шептались в темноте, пока Андрей спал пьяным сном в соседней комнате. Михаил рассказывал, что у них с женой ничего не вышло. Что он пытался, но любви нет, и жить ради дочки, когда ненавидишь каждый день, — невозможно. Что она скоро уезжает, насовсем.
— Я свободен, — сказал он, глядя мне в глаза. — А ты?
Я молчала. Свободна ли я? У меня был муж, который спивался на моих глазах, которого я боялась и жалела одновременно. Но был ли это брак? Была ли это жизнь?
— Я не знаю, — прошептала я.
Мы решили, что я поговорю с Андреем. Что так дальше нельзя. Что надо развестись, разъехаться, начать всё сначала. Хотя бы попытаться.
Я ждала удобного момента. Неделю, другую. Андрей то приходил в себя, то снова срывался. В один из его светлых промежутков я набралась смелости и села напротив него за стол.
— Андрей, нам надо поговорить, — начала я.
Он поднял на меня глаза. В них не было злости, только усталость.
— О чём? — спросил он.
Я открыла рот, чтобы сказать всё. Про то, что мы чужие, что я его не люблю, что хочу уйти. И вдруг он меня опередил.
— Я знаю, — тихо сказал он.
Я замерла.
— Что ты знаешь?
— Про вас с ним, — кивнул он куда-то в потолок. — Давно знаю. Ещё зимой догадался.
Мир перевернулся. Я смотрела на него и не верила. Он знал. Всё это время он знал.
— Почему ты молчал? — выдохнула я.
Он усмехнулся горько.
— А что я мог сказать? Сам виноват. Запустил тебя, забыл про тебя. Не удержал. Мне стыдно было, поняла? Стыдно, что я летучий мышь без неба, что жену прокормить не могу, что ты к соседу за углом бегаешь, потому что он хоть тепло дать может.
Я сидела, оглушённая. Вся моя тайна, вся моя ложь — всё это время была на виду. И он молчал. Не унижал меня, не обвинял. Просто терпел, потому что считал себя виноватым.
— Прости, — прошептала я, и это слово было таким ничтожным.
— Поздно, — ответил он, вставая. — Делай что хочешь. Мне уже всё равно.
Он ушёл. А я осталась сидеть, понимая, что сейчас разбила последнее, что ещё держало наш остывший брак, — его молчаливое достоинство.
Глава 12: Северный ветер
Через неделю Андрея не стало.
Сердце. Остановилось во сне. Соседка тётя Зоя прибежала утром, потому что он не открывал дверь, когда она пришла за долгом. Я открыла своим ключом. Он лежал на кровати, спокойный, будто просто спал. Руку подложил под щёку, как ребёнок.
Я стояла и смотрела на него. На его морщины, которых не было пять лет назад, на седину в висках, на руки, которые когда-то держали штурвал самолёта. И чувство вины накрыло меня с головой. Я убила его. Не своими руками, но своим равнодушием, своей ложью, своей изменой. Я выдернула последнюю опору из-под его сломанной жизни.
Похороны были скромными. Пришли несколько таких же обнищавших офицеров, его мать из деревни, которая смотрела на меня волком, да тётя Зоя. Михаил стоял в стороне, не подходил. Я не звала его.
После похорон я пришла в пустую квартиру. Холодную, серую. Сел на пол посреди комнаты и долго сидела, глядя на облупившийся потолок. Думала об Андрее, о том, как мы встретились, как он смеялся когда-то, как обещал увезти меня к морю. Не увез. Разбился раньше, чем самолёт.
Михаил пришёл вечером. Сел рядом на пол, обнял.
— Ты не виновата, — сказал он.
Я молчала. Виновата. И он это знал, и я это знала. Просто он пытался меня утешить.
— Поехали со мной, — тихо сказал он. — Я увольняюсь с котельной. Есть вариант в области, на заводе. Начнём всё сначала. Ты и я.
Я посмотрела на него. Любимый человек. Ради которого я разрушила свою семью, предала мужа, сломала жизнь. С ним ли мне будет счастье? Или эта вина будет вечно стоять между нами, как та серая стена, что когда-то разделяла меня и Андрея?
Я покачала головой.
— Нет, Миша. Я не могу.
— Почему? — в его глазах была боль. — Я люблю тебя.
— И я тебя люблю, — ответила я. — Но между нами теперь всегда будет он. Я не смогу простить себя. И ты не сможешь забыть, из-за чего всё началось.
Я встала, подошла к окну. За ним был всё тот же серый городок, те же панельные дома, то же низкое небо. Осень сменяла лето, зима — осень. Ничего не менялось. И я тоже не изменюсь.
— Уезжай, — сказала я, не оборачиваясь. — И не ищи меня. Так будет лучше.
Он долго стоял за моей спиной. Я слышала его дыхание. Потом шаги, звук открываемой двери, щелчок замка. Я осталась одна.
Прошел год. Я всё ещё живу в Северном. Работаю в той же котельной, куда меня устроил когда-то Михаил перед отъездом. Плачу потихоньку долги Андрея. Хожу на его могилу каждое воскресенье. Сажаю цветы.
От Михаила — ни слуху. Говорят, уехал в область, устроился, живёт один. Бывшая жена с дочкой так и не вернулись к нему. Иногда я думаю: а правильно ли я сделала, что отпустила? Может, надо было бороться, попытаться стать счастливыми, несмотря ни на что?
Но потом смотрю на серое небо над городком, вспоминаю глаза Андрея в тот вечер, когда он сказал, что знает всё, и понимаю: нет. Правильно. Счастье, построенное на чужой боли, не бывает долгим. Оно рассыпается, как тот снег, что падал здесь зимой девяносто третьего.
Я закрываю калитку кладбища и иду домой. В пустую квартиру. Ветер с бывшего аэродрома дует в спину, холодный, пронизывающий. Северный ветер. Он здесь всегда. И я, кажется, привыкла.