Я помню тот день, когда впервые увидел её. Октябрь девяносто третьего года выдался холодным, ветер гнал по плацу жёлтые листья, а я стоял у штаба, ожидая распределения. Мне было двадцать пять, я только что получил звание старшего лейтенанта и направление в этот богом забытый гарнизон на границе с Казахстаном.
Военный городок встретил меня серыми пятиэтажками с облупившейся краской, разбитыми дорогами и бесконечным степным горизонтом. Здесь всё дышало упадком — великая армия разваливалась на глазах, и мы, её осколки, ещё пытались делать вид, что служим чему-то важному.
Она вышла из продуктового магазина — единственного на весь городок — с авоськой в руках. Тонкая, светловолосая, в простеньком платье в цветочек. Наши глаза встретились на мгновение, и она быстро отвела взгляд, ускорив шаг. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом дома.
Её звали Марина. Жена капитана Сергеева из соседней роты. Это я узнал уже вечером, когда замполит Фёдорович устроил мне экскурсию по городку, попутно рассказывая, кто есть кто. Сергеев, по его словам, был человеком сложным — пил много, но служил исправно. Марина работала в гарнизонной школе учительницей начальных классов. Детей у них не было.
Мне выделили комнату в офицерском общежитии — двенадцать квадратных метров с продавленной кроватью, шкафом и столом. Батареи едва грели, горячую воду давали по расписанию, да и то не всегда. Зарплату задерживали уже третий месяц. Я сидел на кровати, слушая, как за стеной ругаются соседи, и думал о том, что моя жизнь свернула куда-то не туда.
В академии нам обещали другое будущее. Мы должны были защищать великую страну, а вместо этого оказались в нищете и забвении. Офицеры подрабатывали грузчиками на рынке в райцентре, их жёны торговали китайским ширпотребом, а командование делало вид, что всё идёт по плану.
Первые недели я вживался в новую реальность. Учения отменялись из-за отсутствия топлива, технику растаскивали на запчасти, солдаты-срочники голодали. Я пытался навести порядок в своём взводе, но быстро понял, что система прогнила насквозь. Здесь выживали, а не служили.
Марину я встречал почти каждый день — по дороге в штаб, у магазина, во дворе. Она всегда была одна, всегда с опущенными глазами, всегда торопилась. Иногда я замечал на её лице следы слёз. Иногда — синяки, которые она неумело пыталась скрыть под слоем пудры.
Я говорил себе, что это не моё дело. У каждой семьи свои проблемы. Но каждый раз, видя её, чувствовал, как что-то сжимается в груди.
Глава 2. Первые слова
Прошёл месяц, прежде чем мы заговорили. Это случилось в библиотеке Дома офицеров — полупустом здании, где ещё теплилась какая-то культурная жизнь. Я пришёл за книгой, просто чтобы убить время. Она сидела у окна, проверяя тетради.
Я взял с полки первый попавшийся томик и сел за соседний стол. Несколько минут мы молчали, потом она подняла голову и посмотрела на меня. В её взгляде была усталость — глубокая, застарелая, какая бывает у людей, давно переставших надеяться.
Она спросила, как мне служится. Я ответил что-то дежурное. Так завязался разговор — осторожный, ни к чему не обязывающий. Она говорила о своих учениках, о том, как трудно учить детей, когда в классе холодно, а учебников не хватает. Я рассказывал о бессмысленности нашей службы, о том, как техника ржавеет на складах, а люди спиваются от безысходности.
Мы говорили обо всём, кроме того, что действительно имело значение. Я не спрашивал о синяках. Она не спрашивала, почему я один.
После той встречи мы стали видеться чаще. Не специально — городок был слишком мал для случайностей, но мы оба, кажется, искали эти случайности. Короткий кивок у магазина. Несколько слов на улице. Получасовые разговоры в пустой библиотеке.
Я узнал, что она из Воронежа, что вышла за Сергеева восемь лет назад, когда ей было девятнадцать. Он тогда был молодым лейтенантом, весёлым и обходительным. Она любила его, верила в будущее, мечтала о детях и своём доме. Потом начались переезды из гарнизона в гарнизон, каждый хуже предыдущего. Потом он начал пить. Потом — бить.
Она рассказывала это спокойно, без жалости к себе, как рассказывают о погоде или ценах на продукты. Эта обыденность страдания поразила меня больше, чем сами факты. Для неё насилие стало частью жизни, чем-то неизбежным, как задержка зарплаты или перебои с водой.
Я спросил, почему она не уйдёт. Она посмотрела на меня с горькой улыбкой. Куда? На какие деньги? К кому? Родители умерли, квартиры нет, работы в маленьких городках нет. Здесь хотя бы крыша над головой и паёк раз в месяц.
Она была заложницей обстоятельств, как и все мы. Только её тюрьма была страшнее моей.
Я шёл домой под ледяным ноябрьским дождём и думал о том, что мир устроен чудовищно несправедливо. И о том, что начинаю чувствовать к этой женщине то, чего чувствовать не должен.
Глава 3. Падение
Зима в степи беспощадна. Ветер пронизывает до костей, снег засыпает дороги, а мороз сковывает всё живое. В казармах температура опускалась до десяти градусов, солдаты спали в бушлатах, а я проводил ночи, топя печку-буржуйку, которую раздобыл через местных прапорщиков.
В декабре зарплату наконец выдали — за три месяца сразу. Деньги уже обесценились вдвое, но люди радовались как дети. В городке на несколько дней воцарилось оживление: в магазине появились продукты, в домах — свет по вечерам, на лицах — подобие улыбок.
Сергеева я впервые увидел вблизи на офицерском собрании. Крупный, широкоплечий мужчина с красным лицом и мутными глазами. Он сидел в заднем ряду и откровенно дремал, пока командир части зачитывал очередной приказ. После собрания он подошёл ко мне, обдавая перегаром.
Он сказал, что слышал обо мне. Что я часто разговариваю с его женой. Что это ему не нравится. Его голос был спокоен, но в глазах плескалась угроза. Я ответил, что не понимаю, о чём он говорит. Мы просто соседи. Он усмехнулся и ушёл, но я понял, что он будет следить.
Следующие недели я избегал Марину. Не подходил в магазине, обходил библиотеку стороной, менял маршруты. Это было правильно. Разумно. Но каждый раз, когда я видел её издалека, сердце сжималось.
Новый год мы встречали в офицерском клубе — убогий праздник с самогоном и консервами. Я сидел в углу, наблюдая, как пьяные офицеры пытаются веселиться. Сергеев напился раньше всех и уснул прямо за столом. Марина сидела рядом с ним, бледная и неподвижная, как восковая кукла.
Около полуночи она вышла на улицу. Я подождал несколько минут и пошёл следом. Нашёл её за зданием — она стояла на морозе без пальто и плакала беззвучно, глотая слёзы.
Я накинул на неё свою шинель. Она не сопротивлялась, только прижалась ко мне и продолжала плакать. Мы стояли так, обнявшись, пока из клуба доносились пьяные крики и грохот посуды. Потом она подняла голову и посмотрела мне в глаза.
В тот момент я мог уйти. Должен был уйти. Но я остался.
Первый поцелуй был солёным от её слёз. Второй — отчаянным. Третьего не было — из клуба вывалилась шумная компания, и мы отпрянули друг от друга.
Она вернула мне шинель и убежала, не оглядываясь. Я стоял на морозе, чувствуя, как горит лицо, и понимал, что только что пересёк черту, из-за которой нет возврата.
Глава 4. Тайна
Январь тянулся бесконечно. Мы не виделись наедине почти три недели — Сергеев словно почуял опасность и не отпускал жену от себя. Он бросил пить, стал приходить домой вовремя, даже несколько раз встречал её после школы. Со стороны это выглядело трогательно — исправляющийся муж. Только я знал, что это тюрьма под другим названием.
Когда мы наконец остались вдвоём — в той же библиотеке, в той же тишине — между нами было столько невысказанного, что воздух гудел от напряжения. Она сказала, что думала обо мне каждый день. Что не должна этого говорить. Что это безумие.
Я ответил, что тоже.
Так началось наше падение. Мы встречались украдкой — в её классе после уроков, когда школа пустела. В подсобке Дома офицеров. В моей комнате в общежитии, когда были уверены, что никто не видит. Несколько часов, украденных у беспощадной реальности.
Я не буду описывать подробности — они принадлежат только нам. Скажу лишь, что эти месяцы были самыми счастливыми и самыми мучительными в моей жизни. Счастливыми — потому что рядом с ней я чувствовал себя живым впервые за много лет. Мучительными — потому что каждую секунду знал, что это не может продолжаться вечно.
Марина расцвела. Учителя в школе замечали перемены, шептались за её спиной. Сергеев тоже замечал — и это пугало его. Он снова начал пить, снова поднимал на неё руку. После каждого такого раза она приходила ко мне — с синяками на теле, с пустотой в глазах — и я держал её, ненавидя себя за бессилие.
Я предлагал ей уехать. Вместе. Куда угодно. Бросить всё — эту службу, этот городок, эту жизнь — и начать заново. У меня были какие-то сбережения, можно было устроиться где-нибудь на гражданке. Она слушала молча, потом качала головой.
Она боялась. Не Сергеева — она давно перестала его бояться. Боялась неизвестности. Боялась, что там, за границами этого ада, будет ещё хуже. Боялась, что я брошу её, когда пройдёт первая влюблённость. Восемь лет брака убили в ней способность доверять.
Я не знал, как убедить её. Не знал, как доказать, что моя любовь — настоящая. Что я не предам. Слова казались такими маленькими рядом с её огромным страхом.
А время шло, и петля затягивалась.
Глава 5. Предательство
В маленьком гарнизоне невозможно хранить секреты. Стены имеют уши, окна — глаза. Кто-то видел, как Марина входила в моё общежитие. Кто-то заметил, как мы смотрим друг на друга. Слухи поползли — сначала шёпотом, потом всё громче.
Первым узнал Сергеев. Как именно — я так и не выяснил. Может, сосед донёс. Может, проследил сам. В марте он пришёл в штаб, пьяный в стельку, и устроил скандал. Кричал, что я увожу его жену, что опозорил его перед всем гарнизоном, что он меня убьёт.
Командир части вызвал нас обоих к себе. Сергеева отправили проспаться, а мне прочитал лекцию о чести офицера, о моральном облике, о том, что связь с чужой женой — позор для всей части. Я слушал молча, стиснув зубы. Он не знал ничего о том, как живёт Марина. Не хотел знать.
После этого разговора за мной начали следить. Особист Волков — скользкий тип с вечно бегающими глазами — крутился поблизости, задавал вопросы, копал. Официально — проверка благонадёжности. Неофициально — сбор компромата.
Марину я не видел почти месяц. Сергеев запер её дома, забрал документы. Она не появлялась в школе — директору сказали, что заболела. Несколько раз я проходил мимо их дома, надеясь хотя бы увидеть её в окне. Шторы были всегда задёрнуты.
В апреле произошло то, чего я боялся больше всего. Волков вызвал меня на беседу и положил на стол папку. Там были фотографии — мы с Мариной у входа в общежитие, мы в библиотеке, мы у школы. Качество паршивое, но достаточное для опознания.
Он сказал, что это можно решить по-тихому. Если я напишу рапорт о переводе, уеду и никогда больше не появлюсь в этом городке — фотографии исчезнут. Если нет — пойдут к начальству, потом в личное дело, потом на военный суд.
Я спросил, кто заказал слежку. Он усмехнулся и не ответил. Но я и так знал — Сергеев был племянником заместителя командира дивизии. Здесь все обо всех всё знали.
У меня было три дня на решение. Три дня, чтобы выбрать между карьерой и любовью. Между разумом и сердцем.
Я написал Марине записку и передал через доверенного человека. Просил её встретиться. Сказал, что нам нужно решить всё раз и навсегда. Ответа не было.
Глава 6. Ловушка
На четвёртый день она пришла. Исхудавшая, с потухшими глазами, в наспех накинутом пальто. Я едва узнал её — за месяц она постарела на десять лет.
Мы встретились в заброшенном складе на окраине городка. Она пришла одна, как и обещала в ответной записке, которую мне передали накануне. Я рассказал всё — про Волкова, про фотографии, про ультиматум. Сказал, что уеду, если она попросит. Или останусь и буду бороться.
Она молчала долго. Потом сказала, что любит меня. Что эти месяцы были единственным светлым пятном в её жизни. Что я подарил ей надежду, которую она давно похоронила.
А потом сказала, что не уедет со мной.
Я не понял сразу. Переспросил. Она повторила — спокойно, глядя в пол. Не может. Не готова. Боится. Сергеев угрожает убить её, если она попытается уйти. Угрожает найти и убить меня. Говнее, не только в нём. Что-то произошло за этот месяц, что-то, о чём она не говорила. Я спросил прямо.
Она заплакала. Сквозь слёзы рассказала, что беременна. Не от меня — от мужа. Он насиловал её каждую ночь, пока держал взаперти. Она пыталась избавиться от ребёнка, но не смогла. Теперь уже поздно.
Земля ушла из-под ног. Я стоял, не в силах произнести ни слова, а она говорила и говорила — о том, что не может родить ребёнка в бегах, без денег, без крыши над головой. Что ребёнок ни в чём не виноват. Что она должна дать ему нормальную жизнь — пусть даже ценой собственного счастья.
Я сказал, что приму ребёнка. Что он будет моим. Что мы справимся вместе. Она смотрела на меня с такой болью, что я замолчал на полуслове.
Она уже всё решила. Пришла проститься.
Глава 7. Исход
Я написал рапорт на следующий день. Попросил перевод в любую другую часть — чем дальше, тем лучше. Командир подписал с видимым облегчением. Проблема решалась сама собой.
Оставалась неделя. Семь дней в городке, который стал мне одновременно и раем, и адом. Я ходил на службу, выполнял обязанности, разговаривал с сослуживцами — и всё это как во сне, как сквозь толщу воды.
Марину я видел дважды. Первый раз — у магазина, с мужем. Сергеев вёл её под руку, улыбался во весь рот, изображая счастливого супруга. Она шла, опустив голову. Наши глаза встретились на мгновение — и она отвернулась.
Второй раз — ночью, за день до моего отъезда. Она сама пришла к общежитию, дождалась, когда я выйду покурить. Мы стояли в темноте, не касаясь друг друга.
Она сказала, что сожалеет. Что хотела бы всё изменить. Что будет помнить меня до конца жизни. Я слушал, понимая, что это финальные слова, после которых ничего не будет. Хотел обнять её, но она отступила.
Потом она ушла. Быстрым шагом, не оглядываясь. Я смотрел ей вслед, пока темнота не поглотила её фигуру.
Утром я уехал. Грузовик трясся по разбитой дороге, а я сидел в кузове среди своих вещей и смотрел, как исчезает за горизонтом силуэт водонапорной башни — последнее, что оставалось от того мира.
Меня перевели в часть под Читой — такую же нищую и разваливающуюся, как предыдущая. Но здесь никто не знал моей истории, и я мог начать заново. По крайней мере, пытался.
Первые месяцы я запрещал себе думать о ней. Работал до изнеможения, падал на кровать без сил, вставал и снова работал. Но ночами, когда сон не шёл, она приходила ко мне — улыбающаяся, светлая, такой, какой была в наши лучшие дни.
Я писал ей письма, которые никогда не отправлял. Складывал в коробку из-под обуви и прятал на дне шкафа. Иногда перечитывал — и каждое слово жгло как огонь.
Глава 8. Вести
Прошёл год. Потом ещё один. Девяносто пятый сменился девяносто шестым, началась чеченская война, и я написал рапорт на командировку. Мне было всё равно, куда ехать — лишь бы подальше от пустоты, которая пожирала изнутри.
Перед отъездом на Кавказ я получил письмо от бывшего сослуживца из того гарнизона. Его звали Андрей, мы приятельствовали когда-то, и он был одним из немногих, кто относился ко мне без осуждения.
Он писал, что у Марины родилась дочь. Девочку назвали Анной. Что Сергеев после рождения ребёнка совсем слетел с катушек — пил не просыхая, дрался в части, получил несколько взысканий. Что Марина замкнулась в себе, почти ни с кем не разговаривает, живёт только ради дочери.
Ещё он писал, что гарнизон собираются расформировывать. Денег на содержание нет, технику вывезли, половина офицеров уже уволилась. Те, кто остался, доживают последние дни в ожидании неизвестного будущего.
Я читал письмо в тряском вагоне поезда, идущего на юг. За окном мелькали бесконечные степи, станции с выцветшими названиями, толпы беженцев на перронах. Страна разваливалась, а я ехал на войну — может быть, чтобы найти смерть, которая принесла бы облегчение.
Чечня оказалась адом. Не буду описывать детали — они преследуют меня по сей день. Скажу только, что там, среди крови и грязи, я окончательно перестал верить во что-либо. Честь, долг, родина — всё это были пустые слова, придуманные теми, кто никогда не видел, как разлетается человеческая голова от осколка.
Я выжил — непонятно зачем. Вернулся с контузией и осколком в плече, который так и не вынули. Получил орден, который спрятал в тот же ящик, где лежали неотправленные письма.
В девяносто восьмом уволился из армии. Мне не было ещё тридцати, а я чувствовал себя стариком. Устроился охранником на склад в областном центре, снял комнату в коммуналке, начал пить — сначала по вечерам, потом с утра.
Марина снилась мне каждую ночь.
Глава 9. Возвращение
В двухтысячном году, пьяный и отчаявшийся, я сел в поезд до того города, где когда-то служил. Не знаю, что двигало мной — может быть, желание закрыть гештальт, может быть, безумная надежда. Я ехал двое суток, протрезвел в дороге и к моменту прибытия уже понимал, что совершаю ошибку.
Гарнизона больше не существовало. На месте казарм и штаба остались пустые коробки зданий с выбитыми окнами. Жилые дома ещё стояли, но половина квартир была заброшена. Здесь жили только те, кому некуда было идти.
Я нашёл Марину на третий день. Она по-прежнему жила в той же квартире — теперь одна, с шестилетней дочкой. Сергеев умер два года назад — замёрз пьяным в сугробе по дороге домой. Официально — несчастный случай.
Она открыла дверь и не сразу узнала меня. Я тоже изменился — осунулся, поседел на висках, приобрёл взгляд человека, который видел слишком много. Несколько секунд мы стояли молча, потом она впустила меня.
Квартира была бедной, но чистой. Старая мебель, протёртые занавески, детские рисунки на стенах. Девочка — светловолосая, с глазами матери — смотрела на меня настороженно из-за дверного косяка.
Мы сидели на кухне и пили чай из треснутых чашек. Марина рассказывала о последних годах — о нищете, о случайных заработках, о том, как держится только ради дочери. Она постарела, но всё ещё была красива — той измученной красотой, которая бывает у женщин, прошедших через ад.
Я не стал спрашивать, любит ли она меня ещё. Это было бы жестоко — и к ней, и к себе. Вместо этого предложил помощь. Денег. Переезда. Всего, что в моих силах.
Она покачала головой. Сказала, что справляется. Что привыкла.
Я остался в городке на неделю. Каждый день приходил к ней, помогал по хозяйству, играл с Аней. Девочка постепенно привыкла ко мне, начала улыбаться. Марина оттаивала — медленно, осторожно, как человек, который боится обжечься снова.
В последний вечер, когда Аня уснула, мы сидели на кухне в темноте. Она взяла меня за руку. Её пальцы были холодными и тонкими.
Она сказала, что не может начать всё сначала. Что слишком сломана. Что мне нужна другая женщина — целая, способная любить.
Я ответил, что мне не нужна другая.
Мы просидели так до рассвета. Два разбитых человека, которые когда-то могли быть счастливы вместе.
Глава 10. Последняя попытка
Я уехал, но пообещал вернуться. И вернулся — через месяц, с деньгами и планом. Устроился на работу в райцентре, снял квартиру, начал ремонт. Каждые выходные ездил в умирающий посёлок, привозил продукты, одежду для Ани, лекарства.
Марина медленно оживала. В её глазах снова появился свет — тусклый, но всё же. Она начала смеяться над моими шутками. Позволяла держать себя за руку. Однажды поцеловала — осторожно, как будто пробуя на вкус давно забытое блюдо.
К лету двухтысячного первого она согласилась переехать. Мы нашли маленькую двухкомнатную квартиру в райцентре, рядом с нормальной школой для Ани. Марина устроилась работать в библиотеку — не учителем, сказала, что больше не может. Денег было мало, но мы справлялись.
Это был почти год счастья. Или того, что мы принимали за счастье. Аня называла меня дядей Лёшей и просила почитать ей сказки на ночь. Марина готовила ужин и ждала меня с работы. По вечерам мы сидели втроём перед старым телевизором и смотрели мультфильмы.
Я старался не думать о прошлом. Не вспоминать синяки на её теле. Не представлять, через что она прошла. Но иногда, ночью, когда Марина вскрикивала во сне и просыпалась в холодном поту — я понимал, что прошлое никуда не делось. Оно жило внутри неё, как осколок в моём плече.
Она так и не смогла полностью довериться мне. Вздрагивала, когда я повышал голос. Замирала, когда я резко двигался. Отстранялась, когда я пытался обнять её в определённые моменты. Годы насилия оставили шрамы, которые не залечишь добротой и терпением.
Мы так и не стали по-настоящему близки. Жили рядом, но как будто за стеклянной стеной. Я любил её — отчаянно, безнадёжно — и она, наверное, любила меня. Но этого было недостаточно.
Осенью она начала болеть. Сначала списывала на усталость, потом — на простуду. Когда я настоял на походе к врачу, было уже поздно.
Глава 11. Угасание
Рак. Это слово упало в нашу жизнь как бомба, уничтожив все хрупкие постройки надежды. Врачи разводили руками — слишком запущено, слишком поздно. Можно попробовать лечение, но гарантий никаких.
Денег на хорошую клинику не было. Я продал всё, что мог продать, занял у всех, у кого мог занять, но этого едва хватило на несколько курсов химиотерапии. Марина худела на глазах, волосы выпадали клочьями, она почти не вставала с кровати.
Аня не понимала, что происходит. Ей было семь лет, и она верила, что мама скоро выздоровеет. Я поддерживал эту веру, хотя сам давно потерял надежду. По ночам, когда все спали, я выходил на балкон и курил одну сигарету за другой, глядя на чёрное небо.
Почему? Этот вопрос преследовал меня. Почему она? Почему сейчас, когда жизнь наконец начала налаживаться? Почему судьба так жестока к тем, кто уже натерпелся?
Марина угасала медленно, как свеча на ветру. Иногда, в хорошие дни, она сидела у окна и смотрела на улицу. Говорила мало, но каждое слово было на вес золота. Благодарила меня за всё. Просила позаботиться об Ане. Говорила, что любит меня — и я впервые верил ей полностью.
В феврале две тысячи второго ей стало совсем плохо. Я перевёз её в районную больницу, хотя она хотела остаться дома. Врачи сказали, что счёт идёт на дни.
Последние сутки я провёл рядом с ней, держа за руку. Она то приходила в сознание, то снова проваливалась в забытьё. Говорила бессвязно — о детстве, о каких-то людях, которых я не знал. Однажды назвала меня по имени и улыбнулась — так, как не улыбалась с тех самых первых дней нашей любви.
Под утро её дыхание стало прерывистым. Я наклонился к ней, и она прошептала что-то. Я не расслышал — или не хотел расслышать.
Она умерла, когда за окном начинало светать. Первые лучи солнца упали на её лицо, и мне показалось, что она наконец обрела покой.
Глава 12. Эпилог
Я похоронил её на городском кладбище, рядом с другими безымянными могилами. Поставил простой крест с табличкой — имя, даты. Всё, что осталось от человека, которого я любил больше жизни.
Аню забрала сестра Сергеева — далёкая родственница, жившая в Краснодаре. Она приехала на похороны и сказала, что девочке будет лучше в нормальной семье. Я не спорил. У меня не было ни права, ни сил претендовать на эту роль.
Аня плакала, когда её увозили. Спрашивала, почему дядя Лёша не едет с ними. Я сказал, что приеду позже. Соврал. Мы оба знали, что больше не увидимся.
Я остался один. Вернулся в пустую квартиру, где ещё пахло её духами. Сел на кровать, где она умирала. Просидел так до вечера, не в силах пошевелиться.
Потом начал пить. Серьёзно, методично, как работу. Несколько месяцев провёл в тумане, теряя работу, друзей, остатки здоровья. Однажды проснулся в больнице после алкогольного отравления, и врач сказал, что ещё один такой запой — и конец.
Я не был уверен, что хочу жить. Но не был уверен и в обратном.
Прошли годы. Я так и не женился, не завёл детей, не построил того, что называют нормальной жизнью. Работал, существовал, дышал — но внутри оставался пустым. Марина забрала с собой всё, что делало меня живым.
Сейчас я старик. Сижу в однокомнатной квартире на окраине маленького города, смотрю в окно на серое небо. На столе — коробка с неотправленными письмами, жёлтыми от времени. Иногда достаю их, перечитываю, но слёз больше нет. Всё выгорело.
Я часто думаю о том, как могло быть иначе. Если бы я не приехал в тот гарнизон. Если бы она ушла от Сергеева раньше. Если бы я увёз её тогда, в девяносто четвёртом, не слушая возражений. Тысячи развилок, тысячи альтернативных жизней — и во всех мы были бы счастливы.
Но реальность — не сказка. Здесь побеждает не любовь, а обстоятельства. Здесь люди ломаются, предают, умирают раньше срока. Здесь счастье — это короткая вспышка, которая лишь оттеняет бесконечную тьму.
Марина снится мне до сих пор. Молодая, улыбающаяся, в том платье в цветочек, в котором я увидел её впервые. Она протягивает мне руку и зовёт за собой. Но я просыпаюсь прежде, чем успеваю до неё дойти.
Скоро я увижу её по-настоящему. Чувствую, что осталось недолго. И это единственное, чего я жду.
Конец