Глава 7
Понедельник стал глотком ледяной воды после удушья воскресного штруделя. Больница, его территория, его царство строгой логики и измеримых результатов. Здесь не нужно было ничего изображать. Здесь его цинизм был не маской, а профессиональным инструментом, спасающим жизни.
Он закончил плановую операцию — аортокоронарное шунтирование. Шесть часов сосредоточенной, почти медитативной работы. Руки делали свое дело, а мозг, наконец-то свободный от необходимости просчитывать реакции тёти Людмилы, отдыхал в знакомом ритме скальпеля, швов, мониторов.
Когда он вышел из операционной, сняв шапочку и протирая шею, его ждал сюрприз. На лавочке в почти безлюдной больничной галерее, рядом с аквариумом с грустными рыбками, сидела Ника. На ней были простые джинсы, кроссовки и тот же кожаный пиджак. В руках — плоский пакет из плотной крафтовой бумаги.
Он замедлил шаг. Она заметила его и подняла голову. Никакого «внимательного» взгляда, никакой слащавой улыбки. Её лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами, но взгляд — чистым и острым, как скальпель.
— Ты как сюда пробралась? — спросил он, останавливаясь перед ней. В его голосе звучало не раздражение, а удивление и усталость.
— Сказала на ресепшн, что принесла документы доктору Гордееву. Технически это правда. — Она подняла пакет. — Это твой выходной от спектакля. И мой.
Он сел на лавочку на почтительном расстоянии, чувствуя, как ноют мышцы спины.
— И что это?
— Открытка. Или антидот. — Она вытащила из пакета книгу. Не современную, а старую, в потёртом кожаном переплёте, но в удивительно хорошем для своего возраста состоянии. — «De Humani Corporis Fabrica» Андреаса Везалия. Факсимильное издание XIX века, конечно, не оригинал XVI. Но довольно точное.
Саня замер. Он знал эту работу. Основополагающий труд по анатомии, изменивший медицину. Он взял книгу осторожно, как берут новорождённого. Переплёт пахнул старой кожей, пылью и чем-то ещё — может быть, историей.
— Зачем? — спросил он, не отрывая взгляда от гравированного титульного листа.
— Потому что вчера ты говорил о пуговицах Наполеона, чтобы спасти нас от разговора о политике. Потому что ты съел два куска штруделя с таким выражением лица, что я чуть не подавилась. — Она говорила тихо, без привычной язвительности. — Это… для протокола. Чтобы ты помнил, что есть вещи, которые не требуют игры. Анатомия человеческого тела. Она либо правильная, либо нет. Лжи тут не бывает.
Он перелистнул несколько страниц. Потрясающие, детализированные гравюры мышц, костей, органов. Правда, очищенная от всего лишнего.
— А реставрация? — спросил он, глядя на аккуратные, почти невидимые следы работы на полях. — Разве это не иллюзия? Восстановление того, чего уже нет?
— Нет, — твёрдо сказала Ника. — Это не иллюзия. Это — напоминание о том, что было. О первоначальном замысле. Я не создаю новую книгу. Я возвращаю ей возможность быть прочитанной. Это большая разница.
Он закрыл книгу, ощущая под пальцами шероховатость старой кожи.
— Спасибо, — сказал он просто. И это не было игрой. — Ты сегодня… не похожа на себя.
— Я сегодня именно похожа на себя. На ту, которую почти никто не видит. Усталую женщину, которая провела полдня, склонившись над пергаментом XVIII века, пытаясь спасти письмо какого-то влюблённого студента от полного разрушения. — Она облокотилась на спинку лавки и закрыла глаза. — Мне тоже нужен был выходной от Вероники с вернисажа и воскресного ужина.
Они сидели молча несколько минут. Мимо прошла медсестра, бросив на них любопытный взгляд. Саня и Ника. Доктор и девушка с книгой. Никаких прикосновений, никаких томных взглядов. Просто два уставших человека в больничном коридоре.
— Я, наверное, пойду, — наконец сказала Ника, не открывая глаз.
— Подожди, — сказал он. — Я тоже заканчиваю. Дай пять минут, переоденусь. Провожу.
Она открыла глаза и посмотрела на него с немым вопросом.
— Это не часть плана, — пояснил он. — Мне просто… не хочется сейчас оставаться здесь.
Она кивнула, как будто понимая.
— Ладно.
Через десять минут они шли к выходу. Он в простых чёрных брюках и свитере, она рядом, засунув руки в карманы пиджака. Книга Везалия лежала у него в сумке, и её вес казался необычайно правильным и реальным.
— Знаешь, что самое парадоксальное? — сказала она уже на улице, когда он разблокировал машину.
— Что?
— Вчерашний ужин был адом. Но сегодня, когда я клеила тот пергамент… я ловила себя на мысли, что рассказываю тебе в голове про состав клея и как отличить следы чернил орешника от железо-галловых. — Она резко замолчала, как будто сказала лишнее.
Саня открыл ей дверь.
— А я сегодня во время операции, на самом скучном этапе сшивания, подумал, что тебе, наверное, было бы интересно увидеть, как выглядит настоящая аорта. Не на картинке. — Он сел за руль и завёл двигатель. — Это тоже не по плану.
Они посмотрели друг на друга. Никакой страсти. Никакой игры. Лишь усталое, циничное признание в том, что их «контролируемая имитация» начала порождать совершенно неконтролируемые, побочные эффекты.
— Значит, выходной провалился, — констатировала она с тенью улыбки.
— С треском, — согласился он, выезжая на улицу. — Куда поедем? Просто отвезти тебя домой?
— Да, — сказала Ника, глядя в окно. — Просто отвезти меня домой. Без штруделя. И без необходимости смотреть на тебя влюблённо.
— Это я могу выполнить, — сказал Саня, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то, отдаленно напоминающее облегчение.
Машина тронулась, увозя их прочь от больницы, от необходимости быть кем-то, кроме самих себя. Хотя кто они теперь сами — они уже не были до конца уверены.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶