Я тогда сидела на кухне, на стуле с проваленной серединой, и смотрела в мутное окно. Серое небо висело так низко, что казалось, если открыть раму, оно ввалится в нашу тесную кухню вместе с холодным воздухом и пылью с дороги. На подоконнике остывал чайник, пахло вчерашней жареной картошкой и чем‑то сыроватым от мокрых Таниных ботинок в прихожей.
Сергей шуршал по столу конвертами с квитанциями, как будто колоду карт тасовал. Я уже знала наизусть эти цифры, хотя и старалась в них не вглядываться. Квартплата, свет, кружки Таниным ученикам по музыке, мой взнос в профсоюз. Всё одно и то же, только суммы каждую зиму становились больше.
— Слушай, Алка, — Сергей вздохнул, — в этом году придётся раскошелиться по‑человечески. Девчонке двадцать пять, всё‑таки, не шутки. Надо, чтобы всё как у людей было. Родня вся придёт, половина моей конторы уже намекнула. Не ударить бы в грязь лицом.
Чайник щёлкнул, сообщая, что отключился, но я не пошевелилась. Сидела, смотрела, как по стеклу ползут редкие капли, и в уме складывала: сколько мы ещё должны соседке за лечение, сколько у меня ушло на новые очки, сколько до получки. В горле стянуло, как от тесного воротника.
— День рождения у Тани, — произнесла я тихо, даже не оборачиваясь, — вот пусть сама за праздник и платит.
Слова вышли ровно, без дрожи, будто я чужой чужому человеку сказала. А внутри будто что‑то хрустнуло. Сергей замолчал. Только часы на стене громко тикнули, и из соседской квартиры донеслось, как кто‑то двигает стул.
— Ты это серьёзно сейчас? — он подался вперёд, я почувствовала, как от него пахнет табаком с улицы и зимней курткой. — Ал, ну ты что. Всю жизнь… Всю жизнь детям на праздники не жалели, а тут юбилей, люди ждут…
— Люди пусть сколько хотят ждут, — перебила я. — Я устала жить для того, чтобы люди не думали, что мы бедные. Мы бедные, Серёжа. Мы и есть бедные.
Он поднялся, порывисто отодвинув стул, и пошёл по кухне туда‑сюда, цепляя носком тапка клеёнку на полу.
— Да не бедные мы, — упрямо сказал он. — Просто туговато сейчас. Но ребёнку праздник устроить мы обязаны. Я отец, в конце концов.
Я смотрела на его затылок, на редеющие волосы, и вспоминала, как мы много лет назад сами гуляли нашу «свадьбу века» в городском доме культуры. Тогда казалось, что жизнь только начинается, что всё успеем, всё заработаем. А теперь стояла старая кастрюля с отбитой ручкой, за окном серый двор, и сын соседки пялился на наш облезлый балкон, как на музей.
Потом я уже узнала, что после того разговора Сергей начал откладывать. Потихоньку, по купюре, по две, из моего же кошелька, с хозяйственных денег. Он думал, я не замечу. А я замечала каждую пропажу, но молчала. Смотрела, как он прячет деньги в старый конверт из‑под новогодней открытки, как оглядывается, будто я чужая.
Таня тем временем летала по квартире лёгким вихрем. То в коридоре болтает по телефону с подругой, то в комнате спотыкается об свою же сумку. Я слышала обрывки фраз:
— …нет, ну конечно, не дома… да ты что, двадцать пять лет, на кухне что ли сидеть?.. думаю насчёт зала, там такие кирпичные стены, всё по‑городскому… или банкет в том новом заведении на углу… ага, да, человек сорок точно будет, весь наш отдел…
Она говорила уверенно, как будто у нас под кроватью закопан сундук с золотом. Я поймала её как‑то вечером у плиты. Она ковыряла в сковороде гречку, пританцовывая под музыку из телефона.
— Таня, — сказала я, — ты понимаешь, что мы с отцом не потянем роскошный праздник?
Она фыркнула, даже не обернувшись.
— Мам, да хватит тебе. Вы же всегда находите. Я же не на каждую субботу прошу. Раз в жизни.
Раз в жизни. Я хотелось спросить, сколько раз в жизни мы уже закрывали глаза на «раз в жизни»: тот самый модный телефон, поездка с подружками к морю, новый плащ «потому что все уже в таких ходят». Но я лишь вытерла руки о вафельное полотенце и сказала:
— В этот раз нет. Слышишь? Мы платить не будем.
Она тогда закатила глаза так демонстративно, что мне захотелось дать ей подзатыльник, как в детстве. Но я только отвернулась. Таня не поверила. Я видела это по её плечам — свободным, расслабленным, как у человека, за которым всегда есть чья‑то спина.
Звонки от родни посыпались один за другим. Свекровь с сиплым голосом из деревни:
— Аллочка, ну вы там уж… не поскупитесь. Всё‑таки у девчонки юбилей. Помнишь, как мы тебе свадьбу устроили? Весь город ахнул. А ты сейчас что, экономить надумала? На родной дочери?
Я стискивала телефон так, что пальцы белели.
— Времена другие, — говорила. — И деньги тоже не с неба.
— Деньги всегда не с неба, — ворчала она. — Это ты у нас жадной стала.
«Жадной» отскакивало от уха, липло к вискам, к подушке по ночам. Сергей, слыша эти разговоры, мрачнел, отодвигал тарелку с супом.
Таня тем временем развернулась по‑настоящему. С подругами по телефону обсуждала, какое украшение залу, какие букеты, какие наряды. С коллегами на работе делала вид, что всё давно решено: что будет «как минимум не хуже, чем у Катьки в прошлом году». Я слышала это отрывками, когда она приходила поздно и громко пересказывала по коридору чьи‑то восторженные вздохи.
Когда она в тот день ушла раньше обычного, на ней было своё лучшее пальто, аккуратно уложенные волосы и тот самый запах дорогих духов, которые мы когда‑то купили ей всей роднёй на окончание института. Я уже тогда почувствовала, что сегодня она что‑то решит без нас.
Потом Таня мне рассказала, как сидела в том заведении с мягкими креслами и глянцевыми столами, как управляющая разворачивала перед ней красочные буклеты, как легко ручка выводила её подпись под договором. «Рассрочка, мам, это не страшно, я сама буду платить, ну что ты…» — говорил её голос уже через несколько дней, но тогда, в момент подписи, рядом с ней нас не было. Только её детская уверенность, что мир обязан подстраиваться под её желания.
Накануне дня рождения в квартире было особенно тихо. Даже часы будто стали тикать медленнее. Сергей сидел за столом, вертел в руках тот самый конверт с нашими «на чёрный день». Лицо серое, глаза усталые.
— Ал, — почти шёпотом сказал он, — ну давай... Давай возьмём отсюда. Чуть‑чуть. Мы потом вернём. Ну нельзя же так, Ал. Она же всем уже пообещала.
Я мыла посуду, вода шуршала по тарелкам, тёплый пар поднимался, запотевало окно. Пахло хозяйственным мылом и тоскливой мокрой тряпкой.
— Нет, — ответила я, не оборачиваясь. — Ни копейки на праздник. Я устала быть дурочкой, которая всем всё должна. Хочет взрослый праздник — пусть будет взрослой до конца.
— Это наша дочь… — он чуть не плакал. — Я ж мужик, я отец, я должен…
— Ты уже должен, — резко обернулась я. — Себе. Мне. Своей жизни. Мы всю дорогу ей всё стелили. Последний шанс чему‑то её научить, Серёжа. Не забирай у неё этот шанс.
Тут в коридоре тихо скрипнула дверь. Я увидела в проёме Танино лицо — бледное, с сжатыми губами. Она стояла, прижав к себе сумку, как щит. Ни слова не сказала. Только глаза метнулись к отцовским рукам с конвертом и обратно ко мне.
Ещё через минуту хлопнула входная дверь. Я выглянула в окно: Таня шла по двору быстрым шагом, без шапки, с распущенными волосами. Ночь была чёрная, сырая, фонари светили жёлтыми кругами, в которых искрились редкие снежинки. Она остановилась у калитки, достала телефон, на мгновение задержала палец над экраном, потом решительно что‑то нажала и пошла дальше, в сторону центра.
Тогда я ещё не понимала, что этим шагом она выбирает не только роскошный праздник, фотографии в блестящих платьях и восторженные вздохи знакомых. Она выбирала долгие годы расплаты — не только деньгами, но и нашим доверием. Я стояла в тёмной кухне, прислонившись лбом к холодному стеклу, и чувствовала, как внутри меня растёт тяжёлая, глухая обида. На дочь, на мужа, на себя прежнюю, которая когда‑то тоже мечтала жить «как у людей», а в итоге оказалась у раковины с облупившейся эмалью, считая каждую копейку и каждый чужой вздох.
Утро того дня началось будто раньше обычного. Темно ещё за окном, а я уже проснулась — сердце стучало так громко, что казалось, разбудит весь дом. На кухне тикали часы, в чайнике шумела вода, пахло вчерашней гречкой и свежезаваренным чаем.
Сергей сидел за столом в майке, сутулый, с помятым лицом. Перед ним лежал тот самый конверт. Он то засовывал его во внутренний карман пиджака, то снова вытаскивал, проводя по сгибу большим пальцем.
— Ал… — голос хриплый, как после простуды. — Я возьму с собой. Просто… чтобы спокойнее было. Вдруг что… Я не отдам сразу. Я… как подушка. Понимаешь?
— Делай, как знаешь, — сказала я, наливая ему чай. — Только помни: это не её деньги. И не твои. Это наше «на беду». Ты сегодня сам решишь, что для тебя беда.
Он отвёл глаза, сунул конверт в карман и так сильно его пригладил, будто пришивал к подкладке.
Таня появилась ближе к полудню, сонная, но в телефоне уже кипела её жизнь. Стоит в коридоре в халате, зубы чистит, а пальцы так и бегают по экрану, мелькают улыбки, сердечки, какие‑то шутки. Я слышала обрывки её голосовых сообщений:
— Да, девочки, всё в силе… Да будет красиво, не переживайте… Конечно, всё включено… Да, да, я всё уже внесла…
Я смотрела, как у неё на столе рядом с кружкой мигает сообщение от банка: «Покупка… списание… остаток…» — она его смахнула, даже не читая. Предел по её карте подбирался к нулю, а онасяк будто не замечала.
Днём меня словно подменили. Я сама себе была противна, но остановиться не могла. Соседка тётя Люба зашла за солью — я рявкнула на неё так, что у неё задрожали руки. В школе на занятиях сорвалась на тихую девочку, которая перепутала задание. Дети смотрели на меня круглыми глазами, а я слышала свой голос — колючий, сухой, как наждачная бумага, и не узнавала его.
В голове стучало: «Последний шанс. Или она поймёт, или мы так и будем тянуть её на себе до старости».
К вечеру дом опустел. Таня вышла заранее — «надо всё проверить». В коридоре пахло её духами, смешанными с запахом старых пальто. Сергей долго крутился перед зеркалом, гладил и без того отглаженный воротник. На выходе привычно потрогал карман, где лежал конверт, и посмотрел на меня виноватым, детским взглядом.
— Не геройствуй, — тихо сказала я. — И не трусь. Помни, что ты не только отец, но и муж.
Я не поехала с ними. Сказала, что устала и приду позже. На самом деле просто сидела на кухне в полумраке, слушала, как тикают часы, как в батарее что‑то постукивает, и ждала, когда этот день наконец дойдёт до своей развязки.
Когда я всё‑таки вышла, улица сияла витринами. Возле ресторана было людно: нарядные девочки в тонких колготках, мужчины в рубашках, шуршание пакетов с подарками. Я не спешила заходить, села на скамейку у входа, поправила шарф, перевела дыхание. В сумке у меня лежали старые сберегательные книжки и бархатная коробочка с кольцом, которое я носила в день нашей свадьбы. Я ещё утром достала их из комода. Рука дрожала, когда открывала ящик.
Из зала доносился звон бокалов, смех, музыка. Голос Тани — возвышенный, довольный:
— Спасибо, что пришли… Я вас всех так люблю…
А через какое‑то время смех как будто надломился. Музыка стала тише. Я решила войти.
Внутри всё сверкало: люстры, белые скатерти, блестящая посуда. Таня стояла у стола, бледная, словно её только что обдали холодной водой. В руках у неё была банковская карта, она почти судорожно протягивала её молодому официанту. Рядом стоял управляющий — плотный мужчина в тёмном костюме, с усталым взглядом.
— Попробуем ещё раз, — говорил он вежливо, но холодно. — Возможно, это сбой.
Аппарат для оплаты пищал, гас экран, и снова вспыхивало короткое: «Отказано». Эти буквы будто резали воздух.
Сергей шарил по карманам, как безумный, выворачивал подкладку, тряс пиджаком.
— Я ж… я же здесь… был… — бормотал он. — Алла… Алла меня убьёт… Конверт… Я в машине ещё проверял…
И тут я поняла: он его потерял. Где‑то между домом и этим блеском наш «чёрный день» высыпался на асфальт чужими деньгами.
Родственники сидели, как на представлении, только смех исчез. Катька, та самая, на чьём празднике год назад Таня равнялась, шептала мужу на ухо, но так, чтобы все слышали:
— Ну я же говорила… Нельзя на чужой кошелёк равняться…
Таня вдруг села прямо на стул, уткнулась лицом в руки и заплакала. Не капризно, не наигранно, а как ребёнок, которого выгнали в коридор при всех. Плечи мелко дрожали. Сергей стоял рядом, растерянный, седой на глазах. Я видела, как он смотрит на дочь — как на утопающую, к которой он не доплыл.
Я подошла к управляющему.
— Давайте отойдём, — спокойно сказала я. Голос звучал ровно, чуждо спокойно, хотя внутри всё трещало.
Мы прошли к стойке. Там пахло кофе и чем‑то сладким, корицей, что ли. Я достала из сумки сберегательные книжки, положила аккуратно, как документы в учреждении. Рядом — своё обручальное кольцо. Металл потускнел, но для меня оно всегда было ярче любого украшения в витрине.
— У нас нет сейчас всей суммы, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Но мы честные люди. Возьмите это в залог. Книжки — там немного, но это всё наше. Кольцо — единственное, что я себе когда‑то позволила. Остальное дочь и муж вам отдадут по частям. Если вы, конечно, не против праздников, за которые кто‑то платит своей жизнью.
Он молча смотрел на мои руки. Потом перевёл взгляд в зал — на бледную Таню, на Сергея, на притихших гостей.
— Давайте сделаем так, — вздохнул он. — Вы оплачиваете сейчас половину, остальное — по расписанию. Я верю, что вы заплатите. Кольцо оставьте… пока. Книжки не нужны.
— Нет, — я подвинула к нему всё ближе. — Это нужно нам. Чтобы не забыть этот день. Пусть лежит. Пока не вернём до копейки.
Потом я вернулась к столу. Все уставились на меня.
— Поднимите головы, — сказала я дочери и Сергею. — Это не самое страшное, что могло с нами случиться.
Таня всхлипнула, вытерла лицо салфеткой. Я обвела всех взглядом.
— Слушайте внимательно. Праздник, за который платят чужими силами и в долг, — это не радость. Это яркая обёртка от будущего отчаяния. За каждый ваш «как у людей» кто‑то потом расплачивается своими годами работы, здоровьем, унижением вот таким, при всех. Сегодня мы оплачиваем не только счёт за еду. Мы платим за свою глупость, за понты и за молчание. Хватит.
Мне показалось, даже музыка в этот момент стихла.
Когда гости разошлись, мы втроём вышли на улицу. Воздух был влажный, пахнул талым снегом и табачным дымом от чьей‑то компании у соседнего подъезда. Фонарь над нами мигал.
Мы стояли молча. Таня теребила ремешок сумки, Сергей — свой измятый пиджак.
— Я… — начала Таня и осеклась. — Мам, пап… Я правда думала, что сама справлюсь. Что рассрочка — это легко. Что потом как‑нибудь. Я не знала, что у вас… так туго.
— Ты не хотела знать, — устало сказала я. — Мы сами тебя от этого закрывали.
Сергей вдруг заговорил, глядя в сторону:
— Ты думаешь, я герой? Я столько раз бежал к твоей матери, когда у нас не сходилось. Она золотые серёжки продавала, чтобы тебе платье купить на выпускной. Я молчал, потому что стыдно. А теперь вот конверт потерял. Даже «чёрный день» удержать не смог.
Таня подняла на меня глаза. В них уже не было прежней обиды, только усталость и какая‑то новая, тихая внимательность.
— Мам, — она выдохнула, — прости. Я правда не понимала, сколько это всё стоит. Не ресторан. Вы.
Я вдруг почувствовала, как изнутри уходит давняя тяжесть. Не вся, конечно, но словно тугой узел немного развязался.
Через несколько недель в нашей квартире снова собрались почти те же люди. Но картина была другая. На столе — оливье в большой миске, селёдка под шубой, тарелка с простыми домашними пирожками. В духовке тихо потрескивал бисквит — Таня сама испекла торт по рецепту из старой мамииной тетради. Пахло ванилином и запечённым яблоком.
Никакого ведущего, никакой показной программы. Каждый пришёл со своим блюдом, кто с салатом, кто с пирогом. Перед тем как сесть, мы договорились вслух:
— Отныне, — сказала я, — каждый празднует в меру своих возможностей. И платит за себя. Без тайных долгов и героических спасений.
— Согласны, — поддержали несколько голосов, кто‑то даже облегчённо засмеялся.
Таня зашла на кухню с двумя пакетами еды, поставила на стол.
— Вот, — сказала она. — Это я купила. На свою зарплату. И вот, мам, — протянула мне конверт, уже другой, тоненький, — это тебе. Немного, но от души. Считай, первый взнос за тот вечер.
— Мне от тебя нужны не взносы, — ответила я, но конверт взяла. — Мне нужно, чтобы ты помнила, чем они даются.
Таня улыбнулась, по‑взрослому, без привычного кокетства.
— Я запомнила. Честно. Самый лучший мой день рождения был тот, на который платить оказалось почти нечем. Там хотя бы всё было по‑настоящему. И, мам, — она подмигнула, но в голосе звучала нежность, — ты же сама сказала когда‑то: «Вот пусть сама за праздник и платит». Вот я и плачу. Только теперь понимаю, за что.
Мы переглянулись втроём — я, она и Сергей. И я вдруг поняла: в этой простой комнате, среди шуршания дешёвых салфеток и запаха домашнего торта, у нас впервые за долгое время действительно праздник. Без блеска. Зато честный.