«Простая вежливость соседки обернулась для Ольги вопросом, который взорвал её жизнь изнутри. «Вы тут с мамой живете?» — спросила девушка на пороге. А ведь мама умерла три года назад...»
Глава первая
Квартира молчала. Особенным, густым молчанием, которое не прерывалось ни дрелью за стеной, ни топотом соседских детей сверху. Ольга иногда думала, что тишина — это не отсутствие звука, а вещество. Оно впитывалось в ковер семидесятых годов с выцветшими розами, в тяжелые портьеры из гобелена, в массивный сервант, где за стеклом пылился хрусталь, которым никто никогда не пользовался.
Она сама двигалась по этим трем комнатам, стараясь не нарушать сложившуюся композицию. Как музейный смотритель в собственном доме. Привычка. Привычка поправлять уголок скатерти на круглом столе. Привычка сдувать невидимую пыльцу с листьев искусственной пальмы в углу гостиной. Привычка жить так, будто за тобой наблюдают и оценивают: правильно ли поставлена тарелка, вовремя ли погашен свет.
Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть — тишина звякнула, как надтреснутый стакан. Ольга посмотрела в глазок. Девушка с нижнего этажа, Лена или Леся, в спортивных легинсах и с беспомощной улыбкой.
— Ольга Сергеевна, извините, что беспокою. Телефон сел, а мне срочно нужно позвонить, по работе. Можно у вас?
Ольга открыла дверь. «Нужно стелить новый коврик в прихожей», — мелькнула мысль, пока девушка снимала кроссовки. Старый, еще мамин, был стерт почти до дыр.
— Проходите, — сказала Ольга и тут же поправилась, — Проходи.
Девушка шагнула в гостиную, и ее взгляд, быстрый, как у птицы, скользнул по серванту, по портьерам, по креслу-качалке у балкона, в котором уже лет десять никто не качался.
— У вас так… уютно, — сказала она, принимая из рук Ольги телефон-трубку старого образца.
Ольга кивнула, стоя посреди комнаты, не зная, сесть ли ей или выйти, чтобы не смущать. Девушка, отворачиваясь к окну, быстро набрала номер, начала говорить что-то о дедлайнах и макетах. Её молодой, чуть визгливый голос резал воздух. Ольга поймала себя на том, что смотрит на спинку кресла-качалки и ждет, что вот-вот раздастся знакомое шарканье и сухой кашель. Но тишина снова сгустилась, как только трубку положили на рычаг.
— Спасибо вам огромное! Выручили! — Девушка протянула аппарат обратно. Ее глаза снова совершили круговой обход. И тогда она спросила. Легко, из вежливости, чтобы заполнить паузу перед уходом:
— А вы тут одна живете или с мамой?
Сначала вопрос не долетел. Потом дошел, но без смысла, просто как набор слов. И лишь через секунду, когда девушка уже болтала что-то о проблемах с интернетом, он обрушился на Ольгу всей своей тяжестью. С мамой.
— Я… одна, — выдавила Ольга. Ее губы онемели.
— А атмосфера какая-то семейная, — улыбнулась девушка, направляясь к прихожей. — Ну, всего доброго! Еще раз спасибо!
Дверь закрылась. Ольга осталась стоять на том же месте, вцепившись в телефонную трубку. Ее ладонь была влажной. «С мамой».
Она медленно обвела взглядом комнату. И впервые за три года не увидела свою квартиру. Она увидела ее квартиру. Пыльный гобелен на стене — мамин выбор. Ваза с причудливыми сухими ветками — мамино «произведение искусства». Даже воздух, пропахший лавандой из шкафа и старыми книгами, был мамин. Она дышала не своим воздухом. Она жила не в своем доме.
Ольга подошла к большому зеркалу в резной раме. В его глубине на нее смотрела женщина с аккуратной сединой в волосах, в простом домашнем платье, которое было «удобным и приличным». Женщина, которую только что спутали с вечной, вежливой, одинокой дочерью. Хранительницей. Смотрительницей.
Звонок в дверь отгремел, как землетрясение. А тишина, что вернулась следом, была уже другой. Она больше не была уютной. Она была обвинительной.
Глава вторая
Она продержалась до вечера. До того момента, как нужно было гасить свет в гостиной и идти в спальню. Этот ритуал всегда успокаивал: лампы под абажурами гасли одна за другой, квартира погружалась в темноту, и только ночник в коридоре, старый, в виде гриба, оставлял тусклый островок безопасности. Сегодня же этот свет казался ей обманом. Таким же фальшивым, как и весь этот интерьер, застывший в середине девяностых.
«С мамой». Слова жужжали в висках, как назойливая муха. Она подошла к серванту и провела пальцем по полированной поверхности. Пыль. Она увидела пыль. Раньше она ее не замечала, будто взгляд автоматически скользил, не фиксируя. Теперь же каждая пылинка кричала о запустении. О том, что здесь нет хозяйки. Здесь есть хранительница музея, которая сама стала его экспонатом.
Ольга резко дернула ручку верхнего шкафчика серванта. Звонко зазвенел хрусталь — фужеры, рюмки для коньяка, узорчатые блюдца. Никто никогда из них не пил. Их купили «для гостей», когда выходила замуж ее дочь. Гости не приехали. Свадьба была в другом городе. Фужеры остались ждать своего часа, который никогда не настал.
Она взяла один, тяжелый, с витым стеблем. В ее руке он выглядел нелепо, как атрибут чужой, слишком пышной жизни. Она поставила его обратно, но не на прежнее место, а сдвинула на полсантиметра в сторону. Простой, почти незаметный жест. Но сердце у нее екнуло — будто она нарушила важнейший запрет.
Это стало началом. Ольга принялась ходить по комнатам, и ее взгляд, обострившийся от внутреннего беспокойства, выискивал в знакомых вещах не хозяйскую руку, а следы чужого присутствия. Вот на полочке в прихожей лежала коробочка с пуговицами и катушками — мамина шкатулка для шитья. Рядом — ее очки в черепаховой оправе. Ольга так и не убрала их. Она прикоснулась к дужке — холодный пластик. Она вдруг с болезненной ясностью вспомнила, как те же пальцы, теплые, живые, поправляли эти очки на переносице, взгляд из-за линз становился жестче, колючее.
«Ты совсем не следишь за собой, Оля. Ходишь как затюканная».
«Зачем тебе эта юбка? Ярко, безвкусно. На тебя все будут оборачиваться, и не с лучшей стороны».
«Мужчины не любят слишком умных. Ты бы лучше пирог испекла».
Голос звучал не в памяти, а где-то здесь, в комнате, смешиваясь с запахом лаванды и старой бумаги. Ольга зажмурилась. «Уходи», — прошептала она. Не маме. Тому голосу внутри себя, который усвоил все уроки так хорошо, что давно выдавал их за свои собственные мысли.
Она почти побежала в спальню. Не свою девичью комнату, а бывшую родительскую, где спала мать, а потом, после ее смерти, перебралась и Ольга, потому что «так логичнее, и кровать лучше, ортопедическая». Шкаф. Большой, темный, пахнувший нафталином и духами «Красная Москва». Она распахнула створки. Висели платья, костюмы. Темные, строгие, добротные. Ее гардероб за последние десять лет. Выбранный так, чтобы не вызывать комментариев. Чтобы быть удобной, незаметной, правильной.
На самой дальней полке, сваленные в бесформенный комок, лежали вещи из «прошлой жизни». Та, что была до того, как отец умер, а мама стала болеть и требовать постоянного присутствия. Ольга нащупала что-то мягкое, вытянула. Ярко-синяя юбка из легкой шерсти. Когда-то она обожала этот цвет. Купила ее на первую зарплату. Надела один раз. И больше никогда.
Она прижала ткань к лицу. Пахло не лавандой, а чем-то другим. Прошлым. Свободой, которой она так и не воспользовалась. Юбка была красивой. Просто красивой. И она, Ольга, имела на нее право.
Она не надела ее. Она бросила ее на кровать, как вызов. Синее пятно на кремовом покрывале смотрелось дерзко, инородно. Как чужеродное тело в отлаженном механизме ее существования.
Ольга выключила свет в спальне и вернулась в гостиную. Села в кресло-качалку. Оно жалобно скрипнуло под ней. Она начала медленно раскачиваться. Вперёд-назад. Вперёд-назад. Скрип нарушал тишину, и это было уже не страшно. Это было похоже на шаги. Первые неуверенные шаги куда-то. Она еще не знала куда. Но неподвижность кончилась.
Прекрасно. Третья глава — это действие, первый, часто импульсивный и пугающий шаг к изменениям. Здесь энергия шока из второй главы должна найти выход.
Глава третья
Она заснула в кресле, под утро, и проснулась от скованности в шее. Серый, бесцветный свет за окном размывал контуры комнаты, делая её похожей на старую фотографию. На мгновение Ольга почувствовала привычную, почти уютную опустошённость. Потом взгляд упал на синее пятно юбки на кровати, и память вернулась острым уколом. «С мамой».
Сегодня это звучало не как обида, а как диагноз. И диагноз требовал действия.
Ольга встала, размяла затекшие плечи и прошла на кухню, чтобы поставить чайник. Её движения были автоматическими, а внутри всё кипело. Пока вода грелась, она упёрлась ладонями в край раковины и смотрела в окно на грязновато-розовую стену соседнего дома. «Что я делаю? — подумала она. — Что я хочу сделать?» Чёткого ответа не было. Было лишь глухое, непререкаемое требование: так больше нельзя.
С чашкой в руках она вернулась в гостиную и села на диван, прямо напротив этажерки. На её средней полке стояла та самая ваза — высокая, глиняная, неуклюжая, — в которую мама когда-то воткнула сухие ветки чертополоха и бересклета. «Это — настроение осени, — сказала она тогда, отходя и любуясь. — Заметь, как линии веток создают драматургию». Ольге эта композиция всегда напоминала не драматургию, а высохший, колючий скелет. Но она стояла здесь все эти годы. Символ маминого «вкуса», который не обсуждается.
Чашка звонко стукнула о блюдце. Ольга подошла к этажерке, взяла вазу в руки. Она была покрыта тонким, бархатистым слоем пыли. Без раздумий, почти грубо, Ольга выдернула сухие ветки и понесла их на балкон, к мусорному ведру. Они зашуршали, цепляясь за её халат, словно не желая уходить. Она вытряхнула их. Мелкий сор посыпался на пол.
Вернувшись, она поставила пустую вазу на прежнее место. Но теперь она смотрелась сиротливо и бессмысленно. Просто кривой горшок. Исчезла та самая «драматургия», исчезло навязанное «настроение». Ольга почувствовала странную, ребяческую победу. Она убрала мамин «арт-объект». Она не просто убрала ветки — она разобрала мамин художественный замысел по частям, лишила его смысла. Она упразднила целый кусочек навязанного ей мира.
Этот маленький акт вандализма будто развязал ей руки. Она уже не ходила, она двигалась целеустремлённо. С полки в прихожей исчезли очки в черепаховой оправе — она сунула их в дальний ящик комода. Шкатулку с пуговицами отнесла в кладовку. Потом она остановилась перед самым большим вызовом — креслом-качалкой.
Оно стояло на своём законном месте у балкона, обращённое к свету, как было при ней. Мама любила сидеть здесь, укрываясь пледом, и смотреть во двор. Кресло было её наблюдательным пунктом. Ольга схватила его за спинку. Оно было тяжеленным, дубовым. Полозья с грохотом поехали по паркету, оставляя светлые царапины на тёмном лаке. Она сдвинула его на полметра, потом ещё. Отодвинула от центра комнаты к стене. Теперь оно смотрелось не как трон, а как случайно забытая старая мебель.
Ольга отступила на шаг, переводя дыхание. Ладони горели. Комната изменилась. Пусть немного, косо, неумело. Но изменилась. Баланс сил был нарушен. Тишина вокруг уже не давила — она прислушивалась. И в этой новой, нарушенной геометрии пространства синяя юбка на кровати уже не выглядела чужеродным пятном. Она выглядела как обещание. Ещё не выполненное, но уже данное самой себе.
Она подошла к окну и распахнула створку. В квартиру ворвался холодный утренний воздух, запах мокрого асфальта и далёкого дыма. Ольга вдохнула его полной грудью. Впервые за много лет она не боялась сквозняка.
Продолжение следует …
Не пропустите новые рассказы!Очень интересно Ваше мнение, а лучшее поощрение моего труда - это подписка на канал и лайк :)