«Ты понимаешь, что ты здесь временно?» — свекровь вытирала мой стол в моей квартире. Я беременная стояла с тарелкой перловки, которую она сварила специально для меня. «Ребёночку вредно всё острое». Саша сидел на диване в наушниках. Молчал.
Людмила Ивановна переехала к нам полгода назад. Трёшка в Кунцево якобы стала «непригодной для жилья». Хотя в объявлениях висела — я видела. Пятьдесят тысяч в месяц, евроремонт, фотки свежие.
— Саш, ну сколько можно? Когда она съедет?
— Лен, маме некуда. Потерпи.
Потерпи. Она заняла детскую. Мы планировали там ясли — я на четвёртом месяце. Людмила Ивановна узнала, скривилась:
— Рано. После тридцати пяти детей нельзя, облучённое поколение получается.
Мне двадцать восемь.
Она готовила каждый день. Перловку, макароны по-флотски, гречку на воде. Я предлагала помочь — нет-нет, отдыхай, Леночка. А сама ела курицу с овощами, пока я жевала серую кашу.
— Тебе нельзя жирное. Ребёночку вредно.
Мои тарелки каждое утро оказывались на верхней полке. Я доставала — она ставила обратно. Её халат в огурцах висел в ванной — я задевала плечом, когда чистила зубы. Пах нафталином и чужими духами.
А потом она сказала эту фразу.
— Знаешь, Леночка, ты тут временно. Саша — мой сын. А ты… ну, пока жена. Разводы сейчас сплошь и рядом. А мать — навсегда.
Я поставила чашку. Медленно.
— Это моя квартира, Людмила Ивановна.
— Пока твоя. — Она улыбнулась. — Документы… всякое бывает.
Саша сидел в метре от нас. Планшет. Наушники. Ничего не слышал.
Я встала, пошла в спальню. Легла на кровать. Руки тряслись. «Временно». В моей квартире, которую я купила на кредит до свадьбы. Которую буду выплачивать ещё десять лет.
На следующий день я вытащила документы. Раскрыла папку на странице «Собственник: Орлова Е.В.». Положила перед Сашей на стол.
— Видишь? Моё имя. Не твоё. Не её.
Он даже не поднял глаз.
— Лен, ты чего?
Я захлопнула папку. Ушла.
Неделю я почти не разговаривала. Саша забеспокоился:
— Лен, что случилось? Мама переживает, говорит, ты её игнорируешь.
— Твоя мама сказала, что я здесь временно.
— Ну… она же не буквально. Просто характер такой. Не обращай внимания.
Не обращай внимания на то, что меня выживают из собственного дома.
Звонок раздался в субботу утром. Я была одна — Людмила Ивановна в церкви, Саша на работе. Незнакомый номер.
— Алло, это квартира Людмилы Ивановны Соколовой?
Мужской голос, молодой.
— Да, но её нет.
— Вы родственница?
— Невестка.
— Отлично. Передайте: если до первого числа не внесёт оплату за три месяца, выселяем через суд. Контракт есть, всё законно.
Сердце ударило в горло.
— Простите, а что за оплата?
— Аренда. Она снимает двушку на Парковой. Хозяйка устала ждать. Сто двадцать тысяч долга накопилось.
Я опустилась на стул.
— А квартира в Кунцево?
— Какая квартира? Людмила Ивановна всегда снимала. Я риелтор, сам её подселял три года назад.
Положила трубку. Встала. Прошлась до окна. Вернулась. Сто двадцать тысяч долга. Трёшки в Кунцево нет. Никогда не было.
Саша каждый вечер целовал её в щёку. «Мамочка, отдыхай». А она что делала? Врала. Полгода. Каждый божий день.
Я открыла детскую. Её халат на крючке. Крем для рук на тумбочке. Фоторамки на столе — Саша-школьник, Саша на море, Саша с букетом.
«Ты временно».
Я сняла одну рамку. Потом вторую. Сложила в коробку.
Телефон. Объявление в Кунцево — висит до сих пор. Трёшка, евроремонт. Позвонила.
— Алло, квартира свободна?
— Да! Хотите посмотреть?
— А вы хозяйка?
— Да, Ольга Михайловна. Продаю квартиру.
Всё. Людмила Ивановна никогда не владела недвижимостью. Вообще.
Когда она вернулась из церкви, я сидела на кухне. Спокойная.
— Леночка, ужин будешь готовить?
— Людмила Ивановна. Садитесь. Поговорим.
Она насторожилась. Села напротив.
— Вам звонили. Риелтор. Про долг за квартиру на Парковой.
Лицо побелело. Потом залилось красным.
— Это недоразумение.
— Сто двадцать тысяч недоразумение. И никакой трёшки в Кунцево нет. Проверила.
— Саша не поверит!
— Саша увидит выписку из Росреестра. Я заказала. На ваше имя — ноль объектов.
Людмила Ивановна вскочила. Руки дрожали.
— Ты разрушаешь семью, дура! Он выберет мать!
Я встала. Мы стояли нос к носу. Рёбра под грудью ныли — Мишка пинался.
— Тогда пусть выбирает. Но в моей квартире останется тот, кто не врёт.
— Я его мать!
— А я его жена. Настоящая. Не временная.
Она схватила сумку. Хлопнула дверью так, что задрожали стёкла.
Через час позвонил Саша.
— Лена, мама в слезах! Говорит, ты её выгоняешь!
— Приезжай. Сейчас же.
Он приехал через двадцать минут. Я выложила на стол переписку с риелтором. Распечатку из Росреестра. Скриншот объявления.
Саша читал. Молчал. Перечитывал. Побелел.
— Мама… соврала?
— Да.
— Но почему?
— Не знаю. Может, правда денег не было. Но врать три года — это другое.
Он сжал кулаки. Развернулся к двери — я схватила за руку:
— Саш, не надо сейчас. Остынь.
— Она назвала тебя временной! В твоей квартире!
— Знаю. Поэтому она уедет. Но не ты ей скажешь. Я.
Он сел. Закрыл лицо ладонями.
— Господи. Лен, прости. Я правда не знал.
— Знаю.
— Что теперь?
— Она съезжает до воскресенья. А мы живём дальше. Вдвоём. Ну, втроём скоро.
Саша обнял меня. Крепко. Я почувствовала — пах сигаретами. Раньше не курил.
Людмила Ивановна собрала вещи в понедельник. Нашла комнату через знакомых, устроилась продавцом. Звонила Саше каждый день — он брал трубку, но коротко.
— Привет, мам. Да, нормально. Потом поговорим.
Я не злорадствовала. Просто дышала полной грудью впервые за полгода.
Через месяц она попросила встретиться. Кафе, нейтральная территория. Пришла с букетом гербер — моих любимых.
— Леночка. Прости. Я испугалась. Старости, одиночества. Подумала — если Саша узнает, что у меня ничего нет, бросит.
— Он бы не бросил.
— Я поняла. Теперь поняла.
Протянула конверт.
— Задаток за комнату на полгода вперёд. Устроилась на вторую работу. Хочу, чтобы ты знала — я не нахлебница.
Я взяла конверт. Посмотрела на неё. Она постарела за месяц — морщины глубже, руки в венах.
— Вы назвали меня временной. В моём доме.
— Я знаю. Мне стыдно.
— Документы вы хотели подделать?
Она опустила глаза.
— Нет. Я просто… хотела напугать. Чтобы ты боялась меня потерять.
— Я вас не боюсь, Людмила Ивановна.
— Я вижу.
Я положила конверт обратно на стол.
— Оставьте себе. Или на внука отложите. Если разрешу с ним видеться.
— Разрешишь?
— Не знаю.
Она кивнула. Встала. Я не обняла её. Просто смотрела, как она уходит.
Роды прошли тяжело. Саша метался по коридору. Людмила Ивановна приехала — стояла в сторонке с пакетом. Детские вещи, пелёнки.
— Можно я… иногда буду приходить?
Я лежала с Мишкой на руках. Он сопел, крошечный, горячий.
— По субботам. Если предупредите за день.
Она кивнула. Губы дрожали.
— Спасибо.
— Не за что.
Сейчас Мише полгода. Людмила Ивановна приезжает каждую субботу — сидит с ним, пока мы с Сашей в кино. Приносит игрушки. Не переставляет тарелки. Спрашивает разрешения, если хочет приготовить.
Вчера принесла торт. Поставила на стол. Я резала, раскладывала по тарелкам.
— Людмила Ивановна, можете убрать посуду? Вон на верхнюю полку.
Она замерла. Посмотрела на меня. Потом улыбнулась.
— Могу.
Я смотрела, как она тянется к шкафу. Моему шкафу. В моей квартире.
Саша обнял меня сзади:
— Жестишь, Лен.
— Я?
— Она же исправилась.
Я молчала. Людмила Ивановна ставила тарелки, аккуратно, одна за другой. Обернулась — благодарность в глазах. Стыд. Страх.
— Леночка, можно я в субботу приеду?
Я кивнула.
Она ушла. Саша целовал Мишку в макушку.
— Ты её простила?
Я смотрела в окно. На улице шёл снег.
— Не знаю. Но Мишка смеётся, когда она приезжает.
Мать — навсегда. Даже чужая. Даже та, что назвала тебя временной.
Но теперь она знает, кто здесь главный.
