Почти 20 лет назад , ноябрь 2007-го выдался хмурым и нетерпеливым. Первый снег в Долматово, что в Курганской области, выпал нежно, припудрив пожухлую траву и обнаженные ветки, но для нас он был не уютом, а чистым холстом. И на этом холсте должны были появиться прочерки – следы косули.
Мы собрались, офицеры запаса, потянувшиеся к знакомому, почти ритуальному мужскому действу. С нами был Миша Белов, солидный директор строительной фирмы, и Паша Ищеулов, подтянутый функционер от тенниса. Я держал в руках свое ИЖ-12, вертикалку 1964 года выпуска – надежную, проверенную на утках под Кемью и зайцах под Котласом. Тогда оно было для меня символом выхода на природу, сосредоточенности, почти медитации. Сейчас я смотрю на это иначе, я – ярый противник охоты. Но тогда…
Тогда были лицензии, разрешения, строгая договоренность о загонной охоте рядом с территорией воинской части в Долматово. Там же нам обещали ночлег. Нас девять человек. Двое ушли в глубь леса загонять, мы, семеро, расставились на номерах. Тишина, которую не нарушить, а можно лишь впустить в себя. Холодный воздух обжигал легкие. Белый-белый снег, на котором каждое движение отпечатывалось, как чернильная клякса.
И они вышли. Не на меня. Две осторожные тени, мелькнувшие между стволами сосен, вышли прямо на Пашу. Резкий, отрывистый хлопок разодрал морозную тишину. Потом второй. Одна из теней дернулась и замерла, вписавшись в белизну другим, алым цветом.
Я не стрелял. Стоял, слушал эхо выстрела, расходящееся по лесу, и смотрел, как товарищи сходятся к добыче. Не было в тот момент ни азарта, ни ликования. Была какая-то странная пустота.
Вечер стер остроту утра. Была баня, густой пар, смывающий хворь цивилизации. Было посещение управления части, где нас, своих, встречали хлебосольно. А еще – жареная на сковороде печень только что добытой косули. Она таяла во рту, была невероятно нежной, и в тот момент это казалось естественным завершением дня – своеобразной благодарностью зверя за свою жизнь. Грубая, но какая-то древняя логика.
При разделке тушки кинули жребий. Мне досталась задняя часть, мощная окорокная нога. Я привез ее домой, в городскую квартиру, и мы с женой растерянно уставились на этот бесспорный, волосатый и уже остывающий трофей. Он не вписывался в наш быт. Он был чужеродным. «Что с ним делать?» – спросила жена. Я не знал.
Тогда я позвал на помощь сослуживца, Леонтьева Виктора Алексеевича, человека, знавшего толк в таких вещах. Он забрал ногу, что-то из нее приготовил, а он знал толк в этой кухне, но я уже почти не помню вкуса того блюда. Помню ощущение нелепости. Помню, как смотрел на свое ИЖ-12, стоящее в углу, и больше не видел в нем инструмента для медитации, а видел лишь инструмент.
Спустя недолгое время я продал ружье. Продал вместе со всеми патронами и амуницией. Навсегда.
Тот отдых в Долматово удался. Было мужское братство, хруст первого снега, жар бани и радость встречи. Но именно там, на том белом холсте, где остались прочерки косулиных следов и одна алая клякса, во мне что-то тихо переключилось. И трофей, который я привез домой, оказался не мясом, а тяжелым, неудобным вопросом, на который у меня не было больше ответа.