Зеркало в прихожей не лгало, но Марина очень хотела, чтобы оно хотя бы разок промолчало. В свои сорок пять она выглядела великолепно — тонкое шелковое платье цвета пыльной розы подчеркивало фигуру, которую она берегла с истинно балетным упорством, а жемчуг на шее добавлял образу того благородного сияния, которое приходит только с годами и мудростью. Но глаза... глаза выдавали усталость.
— Марина, мы опаздываем. Ты же знаешь, как Виктор Палыч не любит ждать, — голос Андрея донесся из гостиной, сухой и ровный, как шелест прошлогодней листвы.
Марина глубоко вздохнула, поправила локон и вышла в холл. Андрей стоял у двери, проверяя запонки. Идеальный костюм, безупречная стрижка, едва уловимый аромат дорогого парфюма. Он был воплощением успеха. Со стороны они казались парой из рекламного буклета о «красивой жизни»: двадцать лет брака, взрослый сын в престижном вузе, загородный дом. Но Марина знала правду. Между ними уже давно поселился невидимый гость — холодное, липкое отчуждение. Оно завтракало с ними, спало в их постели и теперь собиралось ехать с ними на юбилей к лучшему другу семьи.
— Я готова, — тихо сказала она, пытаясь поймать его взгляд.
Андрей мельком глянул на жену, кивнул и открыл дверь, даже не предложив ей руку. В машине они молчали. Город пролетал мимо в огнях вечерних фонарей, а Марина вспоминала, как раньше это молчание было уютным. Теперь же оно было тяжелым, как гранитная плита. Ей хотелось спросить: «О чем ты думаешь?», но она знала ответ. Он думал о контрактах, о тендерах, о чем угодно, только не о женщине, которая сидела в тридцати сантиметрах от него.
Ресторан «Олимп» встретил их шумом, звоном бокалов и ароматом дорогих деликатесов. Юбилей Виктора Павловича, давнего партнера Андрея, отмечали с размахом.
— О, а вот и наша идеальная пара! — воскликнул именинник, широко раскинув руки. — Андрей, Марина, проходите! Вы как всегда — как с обложки журнала.
Андрей тут же преобразился. Его губы растянулись в безупречной, отрепетированной улыбке. Он приобнял Марину за талию — жест, который дома казался бы чудом, а здесь был лишь частью декорации.
— Поздравляем, Виктор! Для нас честь быть здесь, — голос Андрея звучал тепло и искренне. Марина поразилась в очередной раз: как легко он переключает тумблер из положения «ледяное равнодушие» в положение «душа компании».
Их усадили на почетные места. Застолье началось. Тосты сменялись один другим, гости смеялись, обсуждали отпуска и новые авто. Марина старалась соответствовать. Она улыбалась, кивала, поддерживала светскую беседу с супругой Виктора, Ларисой. Но внутри у нее все дрожало. Она чувствовала, как рука Андрея, лежащая на спинке ее стула, совершенно не касается ее спины. Физическая близость без тепла — это было самое болезненное.
— Ты сегодня какая-то тихая, — прошептала Лариса, наклонившись к ней. — Случилось что? Андрей тебя не обижает?
— Что ты, Ларочка, просто немного устала, — соврала Марина, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Много работы в галерее.
Вино в бокалах лилось рекой. К середине вечера Андрей, который обычно строго следил за нормой, выпил лишнего. Его улыбка стала чуть более дерзкой, а шутки — резкими. Марина видела, что маска начинает сползать.
Тема разговора за столом неожиданно свернула в сторону семейных ценностей и того, что «за каждым великим мужчиной стоит великая женщина».
— Вот Андрей, — провозгласил Виктор, поднимая бокал. — Ему невероятно повезло. Марина — это же тыл! Интеллигентная, красивая, дом — полная чаша. Андрей, ты хоть понимаешь, сколько стоит такая жена?
В этот момент в зале на секунду стало тише — музыканты меняли инструмент. И в этой тишине голос Андрея прозвучал отчетливо, с неприятным, издевательским смешком:
— Сколько стоит? О, я знаю точную цифру, Витя. Я каждый месяц вижу счета. Поверь, эта «верность и поддержка» обходятся мне в весьма круглую сумму. Если бы я платил профессиональной экономке и эскорту, вышло бы дешевле.
За столом повисла мертвая тишина. Лариса ахнула, прикрыв рот рукой. Виктор застыл с поднятым бокалом. Марина почувствовала, как кровь отлила от лица, а потом ударила в виски горячим пульсом. Она медленно повернула голову к мужу.
Андрей не смотрел на нее. Он вертел в руках нож, глядя в свою тарелку с каким-то странным упоением. В этот момент он выглядел чужим. Не тем человеком, за которого она выходила замуж двадцать лет назад, а мелким, озлобленным существом, которое решило выплеснуть накопленный яд при свидетелях.
— Андрей, ты, кажется, перебрал, — попытался сгладить углы Виктор, но голос его дрогнул.
— Почему же? — Андрей вскинул голову, и в его глазах Марина увидела настоящую ненависть, смешанную с усталостью. — Мы же среди друзей. Давайте будем честными. Любовь — это сказка для бедных. В нашем кругу это контракт. Марина исполняет роль идеальной жены, я оплачиваю ее счета, ее выставки в галерее, которые никому не нужны, ее спа-салоны. Сегодня я просто устал делать вид, что этот счет не слишком завышен.
Марина встала. Она сделала это очень медленно и грациозно, хотя внутри нее все рушилось, как карточный домик под ураганным ветром. Она не стала плакать. Не стала кричать. Она просто посмотрела на Андрея так, словно видела его впервые.
— Значит, счет, — тихо сказала она. Голос не дрогнул, и это была ее маленькая победа. — Спасибо за честность, Андрей. Жаль только, что ты забыл включить в этот счет стоимость моей жизни, которую я потратила на то, чтобы ты чувствовал себя королем.
Она обвела взглядом притихших гостей.
— Простите, — обратилась она к Виктору и Ларисе. — Праздник замечательный. Но мой лимит терпения по этому счету исчерпан.
Марина развернулась и пошла к выходу. Она чувствовала на своей спине десятки взглядов — сочувствующих, любопытных, злорадных. Но ей было все равно. С каждым шагом по мягкому ковру ресторана она чувствовала, как с нее спадает невидимый панцирь, который она носила годами.
Выйдя на крыльцо, она вдохнула прохладный ночной воздух. Такси приехало быстро. Садясь в машину, она бросила последний взгляд на ярко освещенные окна «Олимпа». Там осталась ее прошлая жизнь, ее унижение и ее иллюзии.
Она знала, что Андрей не пойдет за ней. Он останется пить, чтобы залить остатки совести или отпраздновать свою «смелость». А ей... ей теперь некуда было возвращаться. В их общий дом? Где каждая вещь была куплена на его деньги и пропитана его пренебрежением? Нет.
Марина открыла сумочку, достала телефон и удалила последний вызов от мужа.
— Куда едем? — спросил водитель.
Марина помолчала, глядя на свои руки. На безымянном пальце сверкало кольцо с крупным бриллиантом. «Счет оплачен», — пронеслось в голове.
— К вокзалу, — ответила она. — А там разберемся.
Вокзал встретил Марину равнодушным гулом, запахом дешевого кофе и сквозняками, которые бесцеремонно забирались под подол шелкового платья. В три часа ночи здесь не было налета романтики дальних странствий — только усталость людей, застрявших между пунктами А и Б.
Марина сидела на жестком пластиковом кресле в зале ожидания, плотнее кутаясь в тонкое кашемировое пальто. Она выглядела здесь инородным телом — слишком ухоженная, слишком дорогая, слишком раздавленная. Перед глазами всё еще стояло лицо Андрея: искаженное гримасой сытого пренебрежения, когда он выплескивал свою мелочную правду перед гостями.
«Счет... Он считал мою жизнь в квитанциях», — пульсировало в голове.
Она достала телефон. Экран светился: 14 пропущенных от Ларисы, 3 сообщения от сына Артема (он спрашивал, почему мама не берет трубку, ведь сегодня был юбилей Виктора). И ни одного звонка от Андрея. Он не искал ее. Вероятно, он сейчас спал в их огромной спальне с ортопедическим матрасом, довольный своим «триумфом» честности.
Марина открыла банковское приложение. Счет был общим, но она знала, что Андрей заблокирует карты, как только протрезвеет и осознает, что «птица» действительно вылетела из золотой клетки. У нее была небольшая заначка на личной карте — гонорар от последней проданной в галерее картины, который она не успела перевести в семейный бюджет. Сумма была смехотворной для их привычного образа жизни, но достаточной, чтобы снять жилье на первое время и купить еды.
— Девушка, вам плохо? — к ней подошел дежурный полицейский, подозрительно оглядывая ее вечерний наряд.
— Нет, спасибо. Я просто жду первый поезд, — Марина выдавила улыбку. Ей не хотелось объяснять, что она ждет не поезд, а саму себя.
В пять утра она села в электричку, идущую в пригород. Не к маме — мама бы начала причитать и уговаривать «потерпеть ради семьи». Не к подругам — они бы превратили ее драму в свежую сплетню под вино. Марина поехала в старую студию своего покойного учителя живописи, которую он завещал ей пять лет назад. Она почти не бывала там, используя помещение как склад для холстов и старой мебели. Андрей называл это место «хламовником» и требовал продать, но Марина упрямо платила за него налоги из своих крохотных доходов.
Студия находилась на чердаке старого дома в тихом районе, где пахло липами и сырым асфальтом. Когда ключ с трудом провернулся в заржавевшем замке, Марина зашла внутрь и закрыла дверь на все засовы.
Здесь было пыльно. В углу высились стопки подрамников, на столе застыли тюбики с краской, а в центре стоял старый диван, накрытый серым пледом. Марина подошла к окну. Рассвет только начинал окрашивать небо в нежно-сиреневые тона. Она сняла туфли на шпильках, от которых невыносимо ныли ноги, и босиком прошла по неструганым доскам пола.
Она подошла к зеркалу — засиженному мухами, потемневшему от времени. Стерла остатки дорогого макияжа рукавом пальто. Из отражения на нее смотрела женщина, у которой не осталось ничего, кроме этого чердака и собственного имени.
— Здравствуй, Марина, — прошептала она. — Добро пожаловать домой.
Сон сморил ее прямо на диване. Ей снилось, что она тонет в океане из чеков и квитанций, а Андрей стоит на берегу и вычеркивает ее из списка живых, потому что она «нерентабельна».
Проснулась она от настойчивого звонка в дверь. Сердце ушло в пятки. «Андрей? Нашел? Пришел извиняться?» В душе шевельнулась предательская надежда, смешанная со страхом. Она подошла к двери и спросила хриплым голосом:
— Кто там?
— Сосед снизу, Степан Ильич! Вы нас заливаете, милочка! — раздался ворчливый бас.
Марина бросилась в крошечный санузел. Старая труба под раковиной не выдержала напора и тонкой струйкой поливала пол. Марина в панике попыталась заткнуть течь полотенцем, чувствуя, как ледяная вода пропитывает подол шелкового платья за три тысячи долларов. В этот момент она осознала всю комичность и трагизм своего положения.
Вчера она была светской львицей, сегодня — аварийным сантехником в наряде от кутюр.
Когда течь была перекрыта (ценой сломанного ногтя и окончательно испорченного платья), Марина села на край ванны и... рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче, до икоты и слез. Это был смех освобождения. Андрей был прав — она дорого ему обходилась. Но он не учел одного: она стоила дорого, потому что играла по его правилам. Теперь правила изменились.
К полудню телефон снова ожил. На этот раз звонил Артем.
— Мам, что происходит? — голос сына был встревоженным. — Отец рвет и мечет. Говорит, что ты устроила истерику на пустом месте и «сбежала, как девчонка». Он заблокировал твои карты, ты в курсе?
— В курсе, Тема, — Марина старалась говорить спокойно, чтобы не передать свою дрожь сыну. — Твой отец сказал правду. Только он забыл добавить, что эта правда убила во мне всё живое. Я не вернусь.
— Мам, ну ты чего... Помиритесь. У него просто был стресс на работе. Ты же знаешь, какой он.
— В том-то и дело, Тема, что теперь я знаю, какой он на самом деле. Он не просто сорвался. Он озвучил то, что думал все эти годы. Для него я — расходный материал. Инвестиция, которая перестала приносить радость. Ты взрослый, ты всё поймешь со временем.
— И где ты будешь жить? У тебя же нет денег!
— Я в студии деда Матвея. У меня есть краски, холсты и крыша над головой. Не переживай за меня. Занимайся учебой.
Положив трубку, Марина почувствовала острую боль. Сын встал на сторону отца не потому, что был плохим, а потому, что Андрей был сильным. Сила всегда привлекательна. Но Марина знала: та сила, что зиждется на унижении других — это колосс на глиняных ногах.
Вечером Марина вышла в ближайший супермаркет. Она купила пачку макарон, чай, кусок мыла и дешевые спортивные брюки с футболкой. Переодевшись, она почувствовала себя... странно. Легко. Больше не нужно было держать спину, не нужно было следить, чтобы помада не размазалась.
Она вернулась в студию и включила свет. Лампа под абажуром замигала, но не погасла. Марина подошла к мольберту. Она не брала в руки кисть почти три года — Андрей считал ее мазню «милым хобби», которое не должно отвлекать от обязанностей хозяйки дома.
Она выдавила на палитру немного черной краски, потом добавила яростно-красной и ослепительно-белой. Рука дрожала, но когда кисть коснулась чистого холста, дрожь исчезла.
Она начала писать не пейзаж и не натюрморт. Она писала то, что видела в ту ночь в ресторане. Лица, превращающиеся в маски. Золотые клетки, прутья которых сделаны из банкнот. И женщину, которая выходит сквозь эти прутья, оставляя кожу на острых краях.
Марина не заметила, как пролетела ночь. К утру на холсте проступил контур человеческой фигуры, разрывающей на себе вуаль. Это было грубо, экспрессивно, совсем не в ее прежнем стиле «акварельной нежности». Это была правда.
Раздался звук уведомления в телефоне. СМС от банка: «Лимит по вашей основной карте исчерпан. Обратитесь в банк». Андрей начал свою войну. Он думал, что голод и бытовая неустроенность приползут к нему на коленях в лице его жены.
Марина посмотрела на свои испачканные краской руки, на мокрый пол и на картину, которая впервые за много лет была живой.
— Ошибаешься, дорогой, — вслух сказала она, обращаясь к невидимому Андрею. — Самое интересное в этом счете то, что я больше не собираюсь его оплачивать.
Холод в студии к третьему дню стал осязаемым. Старые окна пропускали сквозняк, который не могли удержать даже тяжелые шторы, пахнущие пылью десятилетий. Марина спала в свитере и шерстяных носках, просыпаясь на рассвете от того, что кончик носа становился ледяным. Но, странное дело, она не чувствовала себя несчастной. В этом аскетизме была какая-то кристальная чистота.
Ее прошлая жизнь — с подогревом полов, швейцарами и завтраками из авокадо-тостов — теперь казалась ей нарисованной декорацией к спектаклю, который закрыли из-за плохой посещаемости.
Утром она выпила пустой чай, глядя на вчерашнюю работу. Картина подсохла. Фигура женщины на холсте выглядела пугающе реальной. В ней не было красоты в привычном понимании, но была сила. Марина понимала: чтобы выжить, ей нужно не просто рисовать, а продавать. Но кто купит «исповедь брошенки»?
Она достала из чемодана единственную вещь, сохранившуюся со времен ее юности, — старый блокнот с контактами. Пролистав пожелтевшие страницы, она наткнулась на имя: Павел Гордеев.
Когда-то, двадцать два года назад, Павел был ее куратором в академии. Он пророчил ей большое будущее, называл «чувственным колористом» и... был в нее влюблен. Но тогда появился Андрей. Андрей был надежным, перспективным и очень убедительным. Он объяснил Марине, что искусство — это голодный паек, а он обеспечит ей весь мир. И Марина выбрала мир, в котором ее талант стал лишь украшением гостиной.
Павел же стал владельцем одной из самых дерзких галерей современного искусства в городе — «Контур». Марина видела его имя в светской хронике, но никогда не решалась позвонить. Теперь у нее не было выбора.
Галерея «Контур» располагалась в бывшем заводском цеху. Минимум отделки, много бетона и света. Марина стояла перед входом, поправляя воротник пальто. Она чувствовала себя самозванкой.
— Мы закрыты на развеску, — бросил ей молодой человек с выбритыми висками, не отрываясь от планшета.
— Мне нужен Павел Гордеев. Скажите, что пришла Марина... Марина Соколовская.
Юноша поднял глаза, окинул ее взглядом — от дорогих, но запыленных сапог до бледного лица без грамма косметики.
— Подождите.
Через пять минут из глубины зала вышел высокий мужчина в безразмерном черном кардигане. Волосы его тронула седина, но взгляд остался тем же — цепким, сканирующим, видящим людей насквозь. Павел остановился в трех шагах.
— Марина? — он прищурился. — Если бы мне сказали, что ты придешь сюда вот так, без свиты и не на благотворительный аукцион, я бы не поверил. Что случилось? Андрей забыл выдать карманные деньги на искусство?
В его голосе не было сочувствия. Только горькая ирония человека, который когда-то был отвергнут ради золотого тельца.
— Андрей здесь ни при чем, — Марина выдержала его взгляд. — Андрея больше нет в моей жизни. У меня есть работа, Павел. Я хочу, чтобы ты на нее посмотрел.
Павел усмехнулся, засунув руки в карманы.
— Марина, дорогая, я не выставляю «дамское рукоделие». Твои натюрморты с цветочками, которые ты рисовала для своих подруг, не пройдут даже в прихожую моей галереи.
— Это не цветочки, — отрезала она. — Приезжай и посмотри. Или ты боишься признать, что ошибался во мне все эти годы?
Павел приехал через два часа. Он зашел в студию, брезгливо оглядывая облупившуюся краску на стенах и тазик под подтекающей трубой. Марина молча подвела его к мольберту, на котором стояла ее единственная новая работа.
Он замер. Прошла минута, вторая. Павел подошел ближе, почти касаясь носом холста. Он изучал каждый мазок, каждую трещину в краске.
— Ты ненавидишь его, — наконец произнес он. — Это не картина, Марина. Это вскрытие.
— Я не ненавижу его, — тихо ответила она. — Я ненавижу себя за то, что позволила ему превратить меня в вещь. В «счет», который он оплачивал.
Павел обернулся. В его глазах больше не было издевки. В них появилось то самое профессиональное пламя, которое сделало его лучшим галеристом.
— Техника «грязная», композиция развалена, — начал он своим привычным тоном критика. — Но здесь есть то, чего я не видел в этом городе лет пять. Здесь есть кровь. И правда. Марина, если ты сможешь написать еще пять таких полотен за две недели, я дам тебе угол в своей новой экспозиции.
— Две недели? Это невозможно.
— Для «жены Андрея» — невозможно. Для художницы, которой нечего терять — вполне. Выбирай, кто ты.
Когда Павел ушел, оставив на столе пачку банкнот («Аванс под будущие продажи, не надейся на благотворительность»), Марина почувствовала, как к ней возвращается вкус к жизни. Но реальность умела наносить удары под дых.
Вечером в дверь снова постучали. На этот раз это был Андрей.
Он вошел, не дожидаясь приглашения, заполнив маленькую студию своим властным присутствием и запахом дорогого табака. Он выглядел безупречно, если не считать легкой припухлости под глазами.
— Довольно поиграла в богему? — спросил он, оглядывая нищенскую обстановку. — Посмотри на себя, Марина. Ты пахнешь скипидаром и дешевой едой. Соседи снизу уже доложили мне, что ты тут устроила потоп.
Марина стояла у окна, скрестив руки на груди.
— Что тебе нужно, Андрей?
— Я пришел забрать тебя домой. Я готов забыть твои выходки в ресторане. Спишем это на кризис среднего возраста. Скажем друзьям, что ты приболела. Я даже увеличу твое ежемесячное содержание — купишь себе ту галерею, о которой мечтала. Хватит этой клоунады. Собирайся.
Он протянул ей руку — ту самую холеную руку, которая подписывала счета за ее «верность».
— Ты не услышал меня тогда, в «Олимпе», — Марина даже не шелохнулась. — Дело не в деньгах. И не в кризисе. Я просто больше не хочу быть частью твоего инвентаря. Твоя «инвестиция» вышла в тираж, Андрей. Уходи.
Андрей медленно опустил руку. Его лицо потемнело, маска благородного мужа треснула, обнажая холодную ярость.
— Ты думаешь, ты кому-то нужна без моего имени? — прошипел он. — Ты ноль, Марина. Красивая обертка без наполнения. Весь твой «талант» держался на том, что я оплачивал выставки и приводил туда покупателей, которым я выкручивал руки. Без меня ты сдохнешь здесь с голоду через месяц.
— Значит, это будет мой личный, бесплатный голод, — ответила она, глядя ему прямо в глаза.
Андрей сделал шаг к мольберту, накрытому тканью.
— А это что? Очередная мазня?
Он резко сорвал ткань. Увидев картину, он на мгновение замолчал. Он узнал себя в тех тенях, что сжимали горло женщины на полотне. Он узнал свою гордость в черных мазках фона.
— Ты... ты смеешь выставлять это? — его голос дрожал от негодования. — Если это увидит хоть одна живая душа, я уничтожу тебя. Я заберу этот чердак, я закрою тебе вход в любое заведение в этом городе. Ты будешь просить милостыню на паперти!
— Уходи, Андрей, — повторила Марина, и в ее голосе было столько спокойствия, что он невольно отступил. — Ты больше не можешь меня уничтожить. Ты уже сделал это в ту ночь за столом. Теперь ты имеешь дело с тем, что осталось после пожара.
Когда дверь за ним захлопнулась, Марина обессиленно опустилась на пол. Она знала, что он не шутит. У него были связи, деньги и влияние. Он мог стереть ее в порошок.
Но в углу, на столе, лежал аванс от Павла и список красок, которые ей нужно было купить.
Следующие десять дней превратились в марафон. Марина почти не спала. Она писала, как одержимая. Одна картина называлась «Счет», другая — «Клетка без замка», третья — «Имя».
Она чувствовала, как из нее выходит вся та боль, которую она копила годами. Каждое унижение, каждое «молчи, дорогая, ты в этом ничего не понимаешь», каждое холодное прикосновение — всё это ложилось на холст яркими, агрессивными цветами.
Ее пальцы были в ссадинах, под глазами залегли тени, а единственный оставшийся свитер был безнадежно испачкан охрой.
За день до выставки к ней зашел Павел. Он молча обошел студию, где теперь стояли шесть полотен.
— Ты сделала это, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на уважение. — Но ты готова к завтрашнему дню? Андрей выкупил рекламную полосу в центральной газете, где анонсирует ваш «семейный отпуск» в Италии. Он делает вид, что тебя нет.
— Пусть делает, что хочет, — Марина взяла в руки кисть, чтобы поправить блик. — Завтра в твоей галерее будет не «жена миллионера». Там будет Марина Левицкая. Моя девичья фамилия.
— Ну что ж, Марина Левицкая, — Павел улыбнулся впервые за всё время. — Пора показать этому городу, как выглядит настоящая свобода.
Вечер открытия выставки напоминал затишье перед бурей. Галерея «Контур» сияла холодным неоновым светом, отражавшимся от бетонных полов. Марина стояла за кулисами — небольшой каморкой, заваленной каталогами, — и смотрела на свои руки. Они были чистыми, без следов краски, но ей казалось, что пигмент въелся под саму кожу, пропитав её новой сутью.
На ней было простое черное платье в пол, купленное на гонорар от Павла. Ни жемчуга, ни бриллиантов. Только тонкая серебряная нить на запястье — память о бабушке.
— Готова? — Павел заглянул в каморку. Он выглядел непривычно торжественным в смокинге, накинутом поверх футболки. — Народу тьма. Слухи о «беглой жене Соколовского» сработали лучше любого маркетинга. Но когда они увидят картины, они забудут о сплетнях. Обещаю.
— Павел, — Марина поймала его за рукав. — Он здесь?
Павел помедлил.
— Он приехал первым. Стоит у центральной работы. И, судя по лицу, он хочет либо купить всю галерею, чтобы сжечь её, либо задушить меня.
Марина глубоко вздохнула, расправила плечи и шагнула в зал.
Гул голосов стих, когда она вошла. Люди расступались, провожая её взглядами — в них читалось жадное любопытство. Но Марина видела только одного человека. Андрей стоял в центре зала перед полотном «Счёт». На картине был изображен роскошный обеденный стол, превращающийся в гильотину, где вместо лезвия — золотая банковская карта.
Он медленно повернулся к ней. В его глазах больше не было ярости — только ледяная, расчетливая пустота.
— Эффектно, — процедил он, когда она подошла. — Ты всегда умела устроить сцену, Марина. Но это... это уже за гранью. Ты выставила наше грязное белье на всеобщее обозрение. Ты понимаешь, что завтра твоя репутация будет стоить меньше, чем холст, на котором это намалевано?
— Моя репутация «жены Андрея» и так ничего не стоила, — спокойно ответила она. — А репутация художницы только начинается. Тебе не нравится картина? Но ведь это ты её автор. Я лишь записала твои слова.
К ним начали подходить люди. Известные критики, коллекционеры, старые знакомые. Виктор Павлович, тот самый именинник, неловко переминался с ноги на ногу рядом с Ларисой.
— Мариночка, это... это очень сильно, — прошептала Лариса, и в её глазах Марина увидела не жалость, а внезапный проблеск понимания. Словно Лариса тоже когда-то хотела так закричать, но побоялась.
— Я покупаю всю серию, — громко, на весь зал, произнес Андрей. Его голос прозвучал как удар хлыста. — Прямо сейчас. Назовите цену, Павел. Я не хочу, чтобы эти... черновики попали в чужие руки.
В зале повисла тишина. Это был классический ход Андрея — купить проблему, чтобы она исчезла. Он победно посмотрел на Марину, уверенный, что она сейчас сдастся. Деньги ведь всегда были её слабым местом, не так ли?
Павел сделал шаг вперед, собираясь что-то ответить, но Марина опередила его.
— Они не продаются тебе, Андрей, — сказала она четко. — Ни за какие деньги. Эти картины уже забронированы фондом современного искусства. Я передаю их в дар городу.
Лицо Андрея пошло пятнами. Это был первый раз в его жизни, когда его чек оказался бесполезной бумажкой.
— Ты пожалеешь, — прошипел он, склонившись к её уху. — У тебя нет ничего. Завтра судебные приставы опишут твою студию за долги, которые я... организую.
— Попробуй, — Марина улыбнулась, и это была самая искренняя улыбка в её жизни. — У меня уже нет страха. А это единственное, на чем держалась твоя власть.
Андрей ушел через пять минут, бросив на ходу несколько едких замечаний. Его уход был похож на бегство проигравшего генерала. Зал зашумел с новой силой, но теперь это был шум восхищения. Люди подходили к Марине, жали руки, задавали вопросы о технике, о смыслах, о планах.
К концу вечера, когда последние гости разошлись, Марина присела на скамью в опустевшем зале. Усталость навалилась свинцовым грузом, но это была приятная тяжесть выполненного долга.
Павел подошел к ней с двумя бокалами вина.
— Ну что, Левицкая. Ты сегодня совершила профессиональное самоубийство и воскрешение одновременно. Знаешь, что сказал главный критик «Арт-Вестника»? Что ты — открытие десятилетия.
— Мне всё равно, что он сказал, Паша, — Марина пригубила вино. — Я просто впервые за двадцать лет чувствую, что я... дома. В своем теле, в своих мыслях.
Павел сел рядом. Его рука накрыла её ладонь. На этот раз это было не требовательное прикосновение владельца, а тепло друга. Или кого-то большего.
— Что теперь? — тихо спросил он. — Андрей не оставит тебя в покое. Он будет мстить.
— Пусть мстит, — Марина посмотрела на свои картины. — Он потратит миллионы, чтобы стереть моё имя, а я потрачу пару банок краски, чтобы написать новое. У него закончатся деньги раньше, чем у меня — идеи.
Они вышли из галереи, когда небо над городом начало светлеть. Прохладный воздух пах дождем и переменами.
— Подвезти тебя в твой «хламовник»? — улыбнулся Павел.
— Нет, — Марина вдохнула полной грудью. — Я хочу пройтись пешком. Мне нужно привыкнуть к тому, что дороги теперь выбираю я сама.
Она шла по проспекту, и стук её каблуков казался ей ритмом новой песни. Она знала, что впереди будет трудно. Будут суды с Андреем за имущество, будет безденежье, будут моменты отчаяния, когда захочется вернуться в теплый плен былого комфорта. Но каждый раз, когда она будет сомневаться, она будет вспоминать тот ужин, ту натянутую улыбку мужа и тот «счет», который она наконец-то закрыла.
Она больше не была «женой». Она не была «вложением».
Марина остановилась у моста и посмотрела на реку. Солнце коснулось крыш домов, окрашивая мир в тот самый нежно-сиреневый цвет, который она так любила в юности. Она достала телефон и заблокировала номер Андрея — окончательно и бесповоротно.
В сумке завибрировало сообщение. Артем.
«Мам, я видел репортаж с выставки в сети. Это круто. Я горжусь тобой. Можно я приеду в субботу?»
Слезы впервые за всё это время брызнули из глаз, но это были счастливые слезы. Она не потеряла сына. Она обрела себя.
Марина спрятала телефон и пошла вперед, навстречу первому дню своей настоящей жизни. Жизни, в которой больше не было места гостям, которых никто не приглашал.
