В зале ресторана «Атмосфера» пахло дорогим парфюмом, свежесрезанными пионами и тем особым ароматом больших денег, который невозможно подделать. Ольга поправила невидимую складку на платье от кутюр и бросила взгляд в панорамное окно. Сорок второй этаж. Весь город у её ног, мерцающий огнями, как рассыпанные бриллианты.
Сегодня был её триумф. Рядом стоял Марк — идеальный мужчина с идеальной родословной. Сын банкира, выпускник Оксфорда, человек, чья фамилия открывала любые двери. А за соседним столиком сидели потенциальные инвесторы её нового проекта. Всё было выверено до миллиметра: оттенок помады, наклон головы, манера смеяться над шутками будущего свёкра.
— Ты сегодня ослепительна, дорогая, — шепнул Марк, касаясь её руки. — Отец в восторге. Он говорит, что твоя хватка и манеры — редкость для девушки... ну, скажем так, не из нашего круга.
Ольга улыбнулась, хотя внутри на секунду кольнуло. «Не из нашего круга». Она потратила десять лет, чтобы стереть из памяти и биографии провинциальный городок Зареченск, запах дешёвого мыла и скрип старых половиц.
Внезапно в холле ресторана возник какой-то шум. Администратор, обычно безупречно вежливый, что-то нервно объяснял кому-то у входа. Оля обернулась и почувствовала, как сердце пропустило удар, а по спине пробежал липкий холод.
Там, среди стеклянного блеска и минимализма, стояла маленькая фигурка в сером пальто, которое действительно видело лучшие времена ещё в прошлом веке. В руках — потрёпанная авоська, из которой торчал сверток в засаленной газете.
— Мама? — одними губами произнесла Ольга.
— Послушайте, женщина, вам сюда нельзя! У нас частное мероприятие! — голос хостес становился всё выше.
— Да я к дочке... К Оленьке... — донёсся знакомый, чуть хрипловатый голос. — Она у меня тут работает или празднует, я адрес-то на бумажке записала...
Ольга увидела, как Марк прищурился, глядя в сторону входа. Инвесторы прервали беседу. Секундное замешательство могло стоить ей всего. Она резко встала и, стараясь сохранять на лице светскую полуулыбку, направилась к выходу.
— Извините, это... какая-то ошибка, я сейчас разберусь, — бросила она гостям.
Как только она оказалась в тени колонн, подальше от глаз Марка, её маска сорвалась. Она схватила мать за локоть и буквально вытащила в технический коридор, ведущий к лифтам.
— Мама, зачем ты приехала в таких обносках?! — прошипела Ольга, её голос дрожал от ярости и унижения. — У меня тут приличные люди, инвесторы, жених! Ты меня позоришь! Ты понимаешь, что ты делаешь?!
Анна Петровна растерянно моргнула, поправляя выбившуюся прядь седых волос из-под старого платка. Её лицо, изрезанное морщинами, светилось робкой радостью, которая теперь сменялась испугом.
— Оля, доченька, я же сюрпризом... Телефон-то твой неделю не отвечал. Я пирожков привезла, твоих любимых, с капустой... Сама пекла, с утра пораньше встала. Я три часа в электричке тряслась, ноги отекли совсем, — она пошатнулась и оперлась на холодную стену. — Пусти хоть воды попить, деточка, в горле пересохло...
— Каких пирожков?! — Ольга едва не сорвалась на крик. — Ты на себя в зеркало смотрела? Это пальто еще при Брежневе шили! Ты выглядишь как городская сумасшедшая! У меня тут решается судьба всей жизни, Марк смотрит на меня, его семья... А ты со своей авоськой!
— Но я же... я думала, ты соскучилась, — пробормотала мать, прижимая сверток к груди. — Я и гостинец собрала, и варенье там, малинка...
— Иди на вокзал! — Ольга нажала кнопку вызова лифта. — Слышишь? Сейчас же уходи. Я тебе вечером денег на карту кину, купи себе нормальную еду и билет обратно. Только не стой под окнами, не пугай соседей и моих знакомых своим видом! Если Марк тебя увидит в этом... — она неопределенно махнула рукой на заношенную шерсть пальто, — всё кончено.
— Деточка, так ведь поздно уже... Электрички до Зареченска только утром теперь, — тихо сказала Анна Петровна. — Может, я в каморке у тебя посижу? Я тихонько, мешать не буду...
Лифт звякнул, открывая зеркальные двери. Ольга силой подтолкнула мать внутрь.
— В каморке? У меня квартира-студия с прозрачными стенами! Езжай в гостиницу, в хостел, куда хочешь! Только сгинь отсюда, мама. Прошу тебя.
Двери закрылись. В зеркальном отражении лифта Ольга увидела свое лицо — красивое, холодное и совершенно чужое. На секунду ей показалось, что из глаз матери капнула слеза на газетный сверток с пирожками, но лифт уже уносил старушку вниз, в холодный вечер большого города.
Ольга глубоко вздохнула, поправила бриллиантовую сережку и вернулась в зал.
— Кто это был, милая? — лениво спросил Марк, отпивая шампанское.
— А, — Ольга небрежно махнула рукой, — какая-то бывшая сотрудница из клининга. Представляешь, пришла просить денег на лечение кошки. Совсем люди границ не знают.
— Ужас, — сочувственно улыбнулась мать Марка. — Бестактность — это болезнь нашего века.
Ольга смеялась, пила вино и блестяще поддерживала беседу. Но в кармане её дорогого платья лежал мобильный, который внезапно завибрировал. СМС от банка: «Зачисление пенсии: 12 400 руб.». Это была карта матери, к которой у Ольги был доступ. Она вспомнила, что мать копила эти деньги полгода, чтобы приехать к ней.
Внутри что-то глухо ворохнулось, но она заглушила это чувство очередным глотком «Кристалла». Она не знала, что этот вечер — последний в её привычной, «глянцевой» жизни. И что через час за дверью ресторана начнется цепочка событий, которая заставит её вспомнить каждое слово, брошенное матери в лицо.
Праздник продолжался, но для Ольги мир вокруг начал понемногу терять четкость, словно на объектив дорогой камеры накинули тонкую вуаль. Смех Марка казался слишком громким, а свет хрустальных люстр — режущим. Она постоянно ловила себя на том, что смотрит на входную дверь, боясь увидеть там серый силуэт в старом пальто. Но матери не было. Она ушла, послушно и тихо, как делала всю жизнь, отдавая Ольге последний кусок хлеба, последнюю надежду на будущее.
— Оля, ты нас совсем не слушаешь, — капризно протянула Карина, сестра Марка, рассматривая свой безупречный маникюр. — Мы обсуждаем свадебное путешествие. Марк хочет на Мальдивы, а я настаиваю на частном острове в Фиджи. В «Атмосфере» сейчас слишком много случайных людей.
— Да, прости, — Ольга заставила себя улыбнуться. — Фиджи звучит чудесно.
— Кстати о «случайных людях», — подал голос отец Марка, Виктор Николаевич, влиятельный мужчина с глазами холодными, как лед в стакане виски. — Твоя «уборщица» была крайне настойчива. Ты уверена, дорогая, что она не вернется? Такие люди чувствуют запах денег и могут стать... проблемой.
— Я всё уладила, Виктор Николаевич, — голос Ольги дрогнул, но она вовремя перевела это в легкий смешок. — Она больше не побеспокоит.
В этот момент Марку пришло уведомление на телефон. Он нахмурился, извинился и отошел к окну. Ольга заметила, как его лицо изменилось — на нем проступила маска раздражения, которую он никогда не показывал ей. Он быстро набрал ответ, и его пальцы буквально впивались в экран.
Через десять минут Марк вернулся, но его непринужденность испарилась.
— Дорогая, мне нужно отлучиться. Возникли срочные дела по фонду. Отец, ты присмотришь за Олей?
— Конечно, сын. Но не задерживайся, инвесторы хотят услышать твои цифры по сделке в понедельник.
Марк поцеловал Ольгу в щеку. Его губы были холодными. Как только он скрылся за дверью, Ольга почувствовала странное беспокойство. Это не было ревностью — это был инстинкт выживания, который она отточила за годы жизни в провинции. Марк никогда не уходил с важных встреч ради «дел фонда» в десять вечера в субботу.
Она выждала пять минут, сослалась на дамскую комнату и, подхватив сумочку, скользнула к черному выходу. Сердце колотилось в горле. Она не знала, зачем это делает, но ноги сами несли её по служебной лестнице вниз.
На подземной парковке было тихо. Она увидела «Порше» Марка, который медленно выруливал к выезду. Ольга быстро запрыгнула в такси, стоявшее у входа.
— За той машиной, — бросила она водителю, сунув пятитысячную купюру. — И не включайте счетчик.
Машина Марка ехала не в сторону их общего пентхауса и не в офис. Она петляла по узким улочкам старого центра, пока не остановилась у обшарпанного здания старой гостиницы, которую в народе называли «вокзальной ночлежкой».
Ольга сжалась на заднем сиденье такси. Что здесь забыл принц из Оксфорда?
Марк вышел из машины, огляделся и быстро зашел внутрь. Ольга подождала минуту и последовала за ним. Внутри пахло хлоркой и дешевым куревом. На ресепшене сидела заспанная женщина.
— Куда прошел молодой человек в синем костюме? — резко спросила Ольга, включая режим «хозяйки жизни».
— В двадцать четвертый номер, — буркнула та. — А вы кто будете? Жена?
Ольга не ответила. Она взлетела по лестнице на второй этаж. Дверь в 24-й номер была приоткрыта — замок явно барахлил.
Она замерла, прижавшись к стене. Из комнаты доносились голоса.
— Ты с ума сошел? — это был голос Марка, в котором не осталось и следа аристократичного спокойствия. — Я сказал тебе сидеть тихо в Зареченске! Зачем ты приперлась сюда?
— Мне нужны деньги, Марк, — ответил женский голос, хриплый и вульгарный. — Твой отец обещал, что если я исчезну, он будет содержать меня до конца дней. Но выплаты прекратились месяц назад. Я знаю, что ты женишься на этой... как её... Ольге. Слышала, она из «приличных». Интересно, что она скажет, когда узнает, что её идеальный жених — сын уголовницы, которую папочка-банкир купил у правосудия пятнадцать лет назад?
Ольга затаила дыхание. Мир вокруг начал рушиться.
— Заткнись! — рявкнул Марк. — Оля ничего не узнает. Отец просто переводит счета, были технические заминки. Я привез тебе наличные. Завтра же убирайся из города. Если ты испортишь мне эту свадьбу, я лично позабочусь о том, чтобы ты вернулась за решетку.
— Ты весь в отца, сынок, — женщина рассмеялась неприятным, каркающим смехом. — Тот тоже думал, что можно купить всё. Даже память. А твоя Оля... она ведь тоже из ваших, из нищих? Я видела её фото. Взгляд голодной волчицы. Вы стоите друг друга.
Ольга отпрянула от двери. Её тошнило. Вся эта «идеальная семья», все эти разговоры о манерах и «круге избранных» оказались лишь золоченой ширмой, за которой пряталась грязь и ложь. Марк не был принцем. Он был таким же, как она, только его ложь была масштабнее и циничнее.
Она бросилась прочь из гостиницы, на ночной воздух. Ветер ударил в лицо, принося с собой запах гари и осени. И вдруг среди шума машин она услышала тихий звук.
На скамейке у входа в метро, прямо под тусклым фонарем, сидела маленькая фигурка. Анна Петровна. Она не уехала в гостиницу. Она сидела на своей авоське, съежившись от холода, и дрожащими руками пыталась развернуть тот самый сверток с пирожками. Её пальто не спасало от пронизывающего ветра, а ноги, о которых она говорила, были обуты в старые туфли, совершенно не подходящие для долгого ожидания.
Ольга замерла. В пяти метрах от неё была её истинная жизнь — израненная, преданная ею же, но живая и настоящая. А за спиной остался сияющий ресторан, который теперь казался склепом.
Она сделала шаг к матери, но в этот момент из дверей гостиницы вышел Марк. Он увидел Ольгу. Его лицо на мгновение исказилось от ужаса, но он тут же взял себя в руки.
— Оля? Что ты здесь делаешь? — он быстро подошел к ней, пытаясь обнять. — Я... я проверял один наш объект, тут проблемные арендаторы...
Ольга посмотрела на него так, словно видела впервые.
— Объект? Марк, я всё слышала. Каждое слово.
Марк застыл. Его глаза сузились, превратившись в две холодные щели.
— Вот как? Ну что ж. Тогда давай без драм. Ты ведь умная девочка. Ты хочешь Фиджи, фонд и бриллианты? Тогда ты сейчас развернешься, мы сядем в машину и забудем об этом. Моя мать — это издержки прошлого. Твоя, кстати, — он кивнул в сторону скамейки, где Анна Петровна пыталась подняться, увидев дочь, — тоже.
Он шагнул к матери Ольги и брезгливо поморщился.
— Послушайте, любезная. Вот вам сто долларов. Идите и купите себе билет в один конец. И заберите свои пирожки, здесь ими воняет на весь квартал.
Он бросил купюру на землю, к ногам старушки. Анна Петровна посмотрела на деньги, потом на дочь. В её глазах не было злости. Только бесконечная, разрывающая сердце жалость.
— Оленька... — тихо позвала она. — Ты только не плачь, дочка. Я уйду. Я сейчас уйду.
Ольга смотрела на стодолларовую бумажку в грязи. Смотрела на Марка, который стоял с видом победителя. И вдруг она поняла, что все эти годы бежала не «к» успеху, а «от» самой себя. И прибежала в тупик, где её любят за маску, а презирают за кровь.
Она медленно подошла к матери, опустилась на колени прямо в своем дорогом платье на грязный асфальт и подняла купюру.
— Марк, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Ты прав. Мы стоим друг друга. Но есть одна разница. Моя мама привезла мне пирожки, потому что любит меня. А твоя мать ненавидит тебя, потому что вы с отцом превратили её в мусор.
Она порвала купюру на мелкие части и бросила их в лицо Марку.
— Пошел вон.
— Ты совершаешь ошибку, — прошипел он. — Завтра у тебя не будет ни квартиры, ни работы, ни будущего. Ты вернешься в свой Зареченск и сгниешь там.
— Возможно, — Ольга взяла мать за холодную, огрубевшую руку. — Но зато я буду чувствовать запах пирожков, а не твоего вранья.
Марк круто развернулся и ушел к своей машине. Мотор взревел, и «Порше» исчез в темноте. Ольга осталась сидеть на асфальте, прижимаясь головой к коленям матери.
— Мамочка, прости меня... прости... — зарыдала она.
— Ну что ты, глупая, — Анна Петровна гладила её по идеальной прическе. — Пойдем. У меня тут пирожок еще теплый остался. Покушай, тебе силы нужны. Нам еще на вокзал идти.
Ольга не знала, что через несколько часов их жизнь изменится снова. Что в авоське матери, под слоем газет и пирожков, лежит старая, пожелтевшая тетрадь, которую Анна Петровна везла дочери не просто так. Тетрадь, которая принадлежала деду Ольги — человеку, чье имя Марк и его отец скоро услышат в суде.
Холодный зал ожидания на вокзале был заполнен случайными тенями и эхом уходящих поездов. Здесь не было панорамных окон, только тусклые лампы и запах вокзального кофе. Ольга сидела на жестком пластиковом сиденье, накинув на плечи то самое «брежневское» пальто матери. Её собственное платье от кутюр, теперь измятое и испачканное грязью с асфальта, выглядело нелепым маскарадным костюмом.
Анна Петровна спала, положив голову на плечо дочери. Она казалась такой маленькой и хрупкой, что у Ольги сжималось горло. Рядом на скамье лежала та самая авоська. Ольга медленно потянулась к ней. Пирожки давно остыли, но под ними, на самом дне, завернутая в чистый холщовый платок, лежала старая тетрадь в кожаном переплете.
Ольга развернула ткань. Кожа была потертой, местами со следами воды. На первой странице каллиграфическим, почти забытым в эпоху компьютеров почерком было написано: «Дневник наблюдений и реестр разработок. Аркадий Соколов. 1994–1998 гг.».
— Дедушка... — прошептала Ольга.
Она помнила деда смутно: суровый человек в белом халате, вечно пропадавший в лабораториях при местном химкомбинате. Мать всегда говорила, что он умер от сердечного приступа, когда комбинат обанкротился и был приватизирован «умными людьми из Москвы».
Ольга начала перелистывать страницы. Формулы, графики, химические составы... и вдруг — вложенные между страниц юридические документы. Это были патенты на уникальный метод очистки редкоземельных металлов, который снижал стоимость производства в десятки раз. Но самое интересное было в конце. Ксерокопия договора купли-продажи комбината, датированная 1999 годом.
В графе «Покупатель» стояла подпись, которую Ольга знала слишком хорошо. Виктор Николаевич Лебедев. Отец Марка.
Но была и другая бумага — личное письмо деда, адресованное матери.
«Аня, если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Эти люди не остановятся. Они украли технологию, но они не знают одного: основной патент оформлен на твое имя, а после — на Оленьку. Я спрятал оригиналы в банковской ячейке в Москве, ключ зашит в подкладку этой тетради. Они думают, что я всё уничтожил перед смертью. Не дай им распоряжаться тем, что принадлежит нашей семье».
Ольга почувствовала, как по телу прошла дрожь. Теперь она поняла, почему отец Марка так насторожился, увидев её мать. Он не «уборщицу» испугался. Он узнал Анну Соколову. Женщину, которая все эти годы жила в нищете в Зареченске, даже не подозревая, что владеет правами на технологию, на которой Лебедевы построили свою империю.
— Оля? — Анна Петровна открыла глаза и поправила платок. — Ты нашла её?
— Мама, ты знала? — Ольга со слезами на глазах указала на тетрадь. — Ты знала, что они всё украли у нас? Что мы должны были быть богаче их всех?
Анна Петровна грустно улыбнулась, погладив дочь по руке.
— Дед перед смертью сказал: «Аня, не лезь к ним. Сожрут». Я и не лезла. Боялась за тебя. Хотела, чтобы ты выучилась, чтобы сама в люди выбилась, без этих грязных денег. А когда увидела в газете фото твоего Марка с отцом... сердце зашлось. Поняла я, в какое гнездо ты попала, дочка. Приехала предупредить, да только... — она замолчала, вспоминая унижение в ресторане.
— Прости меня, мамочка. Я была слепа. Я так хотела быть «своей» в этом кругу, что предала единственного человека, который меня любил.
Ольга решительно вытерла слезы. В её глазах снова загорелся тот самый огонь «голодной волчицы», о котором говорила мать Марка. Но теперь это была не жажда наживы. Это была жажда справедливости.
— Они думают, что я раздавлена. Они думают, что мы — пыль под их ногами, — Ольга сжала кулаки. — Но завтра понедельник. Тот самый день, когда Марк должен представить инвесторам «свои» цифры по новому проекту. Проекту, который целиком основан на дедушкиной технологии.
— Что ты задумала, Оленька? — встревожилась мать.
— Я задумала вернуть нам наше имя, мама. Пойдем. Нам нужно найти место, где можно привести себя в порядок. И мне нужен телефон. У меня остался один козырь — мой бывший однокурсник Артем. Он сейчас работает в крупном юридическом издании.
Следующее утро началось для Марка Лебедева с триумфа. Он стоял перед советом директоров и крупнейшими инвесторами в конференц-зале своего семейного офиса. На нем был костюм за пять тысяч долларов, а на лице — маска абсолютной уверенности.
— Итак, господа, — вещал Марк, указывая на графики на огромном экране. — Наша новая методика очистки позволяет нам занять 40% мирового рынка. Это эксклюзивная разработка нашего холдинга, права на которую защищены всеми международными нормами.
— Простите, Марк Викторович, — раздался холодный, звонкий голос от дверей.
Все обернулись. В дверях стояла Ольга. Она была в простом, строго по фигуре купленном деловом костюме. Никаких бриллиантов, никакой вычурности. Но её осанка и взгляд заставили замолчать даже самых влиятельных людей в комнате.
За её спиной стояла Анна Петровна — в новом, аккуратном пальто, с гордо поднятой головой.
Марк побледнел. Его отец, Виктор Николаевич, сидевший во главе стола, медленно встал, его лицо приобрело землистый оттенок.
— Ольга? Охрана, выведите посторонних! — крикнул Марк, пытаясь сохранить лицо. — Эта женщина не в себе, она...
— Эта женщина — законная наследница патента, на котором строится вся ваша презентация, — перебила его Ольга, проходя к столу и кладя перед инвесторами папку с документами. — Мой дед, Аркадий Соколов, создал эту технологию. А ваш отец, Виктор Николаевич, украл её, подделав подписи на актах приватизации. У меня на руках оригиналы документов из швейцарской ячейки и личные дневники разработчика.
В зале воцарилась мертвая тишина. Инвесторы начали переглядываться. Один из них, пожилой немец, взял документы и начал внимательно их изучать.
— Это ложь! Грязный шантаж! — взревел Виктор Николаевич. — Ты — нищебродка из провинции! Ты никто!
— Я — Соколова, — твердо ответила Ольга. — И я здесь не для того, чтобы просить денег. Я здесь, чтобы сообщить инвесторам, что с этой секунды любая попытка использования данной технологии без моего согласия будет преследоваться по закону в международном арбитраже. Сделка заморожена.
Марк сделал шаг к ней, его лицо исказилось от ярости. Он хотел что-то сказать, возможно, ударить её, но в этот момент в зал вошли люди в синих куртках с надписью «Следственный комитет».
— Виктор Николаевич Лебедев? — спросил старший группы. — Нам поступили новые сведения по делу о преднамеренном банкротстве Зареченского химкомбината и хищении интеллектуальной собственности в особо крупных размерах. Пройдемте.
Ольга смотрела, как на руках отца Марка защелкиваются наручники. Она смотрела, как Марк, лишившись опоры, опускается на стул, закрыв лицо руками. Вся его «аристократичность» осыпалась, как дешевая штукатурка.
Она подошла к нему и тихо положила на стол ту самую порванную стодолларовую купюру, которую склеила скотчем ночью.
— Купи себе билет до Зареченска, Марк. Говорят, там скоро откроются новые рабочие места на комбинате. Нам как раз нужны будут разнорабочие для уборки территории.
Ольга развернулась и вышла из зала, поддерживая мать под руку.
Вечером того же дня они сидели в маленьком уютном кафе. Перед Анной Петровной стояла чашка ароматного чая, а в центре стола — тарелка с пирожками, которые они купили в хорошей пекарне, хотя Ольга знала: домашние всё равно вкуснее.
— Что теперь будет, Оленька? — тихо спросила мать. — Столько шума, суды... Нам ведь это не нужно, правда? Мы же простые люди.
Ольга посмотрела на свои руки. Больше не было длинных, мешающих работать ногтей. Она чувствовала себя странно легкой.
— Мы вернем комбинат, мама. Сделаем его таким, каким хотел дед. Чтобы в Зареченске у людей была работа, а не нищета. А деньги... деньги теперь будут служить нам, а не мы им.
Она замолчала, глядя в окно. По стеклу стекали капли дождя, отражая огни города. Она знала, что впереди трудный путь. Лебедевы будут бороться, адвокаты выпьют немало крови, а светское общество, которое еще вчера ей льстило, сегодня закроет перед ней двери. Но ей было всё равно.
Потому что рядом была мать. И потому что в её сумке лежала старая тетрадь, пахнущая пылью и честным трудом — единственное сокровище, которое имело значение.
Прошел ровно год. Зареченск, который Ольга когда-то мечтала стереть с карты своей памяти, изменился до неузнаваемости. На главной площади больше не выли волки и не качались ржавые качели. С фасада обновленного химкомбината «Соколов-Тек» сияла новая вывеска. Это было не просто предприятие — это было сердце города, которое снова начало биться ровно и мощно.
Ольга стояла у окна своего кабинета. На ней был простой льняной жакет и джинсы — одежда, в которой удобно и в цеху, и на встрече с инженерами. Она больше не носила жемчуга, который когда-то казался ей символом статуса. Теперь её главным украшением была спокойная уверенность в глазах.
— Ольга Аркадьевна, — в дверь постучали. — Прибыла делегация из министерства. И... там внизу тот человек, о котором вы спрашивали.
Ольга кивнула.
— Дай мне пять минут, Лена.
Она спустилась на проходную. У ворот комбината, среди рабочих, сменяющих смену, стоял мужчина. В его осанке всё еще угадывался былой лоск, но дорогое пальто сменилось дешевой курткой, а лицо осунулось. Марк.
После суда и конфискации имущества семьи Лебедевых за мошенничество и неуплату налогов, Марк остался ни с чем. Его отец отбывал срок, а сам он, привыкший только тратить, оказался выброшен на обочину жизни теми же «приличными людьми», которые еще недавно заискивали перед ним.
— Ты пришел просить работу? — спросила Ольга, остановившись в нескольких шагах.
Марк поднял глаза. В них не было прежней злобы, только бесконечная усталость и тень запоздалого осознания.
— Я пришел извиниться, Оля. За всё. За ту ночь у ресторана, за то, что считал твою маму... — он запнулся. — Я только сейчас понял, что она была единственным честным человеком во всей той толпе.
Ольга смотрела на него без ненависти. Месть — это блюдо, которое она перехотела пробовать еще полгода назад. Когда ты строишь что-то свое, у тебя не остается времени на разрушение чужого.
— В Зареченске сейчас нужны рабочие руки на склад, Марк. Мы расширяем логистический центр. Если ты готов трудиться наравне со всеми, иди в отдел кадров. Но предупреждаю: здесь фамилия Лебедев не дает привилегий. Скорее, наоборот.
Марк молча кивнул и побрел в сторону администрации. Ольга проводила его взглядом. Она не знала, справится ли он, но она дала ему то, чего он никогда не ценил — шанс начать с чистого листа.
Вечер опустился на город мягкой сиреневой дымкой. Ольга подъехала к небольшому, но уютному дому на окраине, который она купила для матери. Из открытых окон доносился божественный аромат — запах, который Ольга теперь не променяла бы ни на один деликатес мира. Свежая выпечка с капустой.
На террасе сидела Анна Петровна. Она выглядела помолодевшей, в нарядном платье, которое дочь привезла ей из последней поездки. Рядом с ней на столе стоял самовар, а на коленях у матери лежал рыжий кот, лениво жмурившийся на заходящее солнце.
Но Анна Петровна была не одна. С ней о чем-то увлеченно спорил Артем — тот самый однокурсник-журналист, который помог Ольге поднять архивы и выиграть информационную войну против Лебедевых. Он часто приезжал в Зареченск под предлогом «написания репортажа», но Ольга знала, что его больше интересуют рецепты её матери и прогулки по лесу в её компании.
— А я вам говорю, Анна Петровна, — смеялся Артем, — ваши пирожки нужно патентовать отдельно! Это же стратегическое оружие. Один укус — и человек готов подписать любой контракт.
— Скажешь тоже, Артемка, — добродушно ворчала мать. — Это просто любовь. В тесте главное — не мука, а чтобы руки добрые были.
Ольга вошла в калитку, и Артем тут же поднялся ей навстречу. Его глаза засветились такой неприкрытой нежностью, что Ольга почувствовала, как в груди разливается тепло, о котором она уже и не мечтала. Это не был холодный расчет Марка. Это было то самое чувство, которое не требует бриллиантов, чтобы доказать свою подлинность.
— Привет, — тихо сказал он, забирая у неё рабочую сумку. — Устала?
— Устала, — улыбнулась Ольга. — Но это хорошая усталость.
Они сели за стол. Анна Петровна тут же пододвинула к дочери тарелку с горой горячих пирожков.
— Кушай, Оленька. А то всё дела, всё заботы. Совсем исхудала в своих офисах.
Ольга взяла пирожок, разломила его — облако пара поднялось вверх, смешиваясь с ароматом цветущих яблонь в саду. Она вспомнила тот вечер у ресторана. Как она стыдилась этой авоськи, как выталкивала мать в холодную ночь. Эта рана никогда не заживет до конца, но она стала её главным уроком.
— Мам, — вдруг сказала Ольга, накрывая руку Анны Петровны своей. — Спасибо тебе.
— За что, деточка?
— За то, что не уехала тогда. За то, что не бросила меня, когда я сама себя бросила.
Анна Петровна легонько сжала её пальцы.
— Мама никогда не уходит, Оля. Мама просто ждет, когда ты вернешься домой. Даже если ты в это время на сорок втором этаже.
Ольга посмотрела на Артема, на мать, на старый сад, который они вместе привели в порядок. Она поняла, что истинный «приличный круг» — это не инвесторы и банкиры. Это те, кто останется с тобой, когда у тебя заберут всё, кроме твоего имени.
За воротами послышался шум мотора. Это приехали друзья — инженеры с завода, простые ребята из Зареченска. Вечер обещал быть долгим, шумным и очень настоящим.
Ольга откусила пирожок. Он был удивительно вкусным. Вкусным, как сама жизнь, когда в ней больше нет места лжи. Она больше не боялась «позориться». Она боялась только одного — забыть, из какого теста она сама была слеплена. Но глядя на мать, она знала: теперь она этого точно не забудет.
Над Зареченском загорались первые звезды. Те же самые, что сияли над Москвой, но здесь они казались ближе. Потому что здесь, на земле её деда, Ольга Соколова наконец-то была на своем месте.
