Снежные хлопья, тяжелые и мокрые, залепляли глаза. Ветер выл в узких переулках старого района, словно голодный зверь. Марина прижимала к себе сверток с двухмесячным сыном так сильно, что, казалось, хотела спрятать его внутри собственного тела, под ребрами, где еще сохранилось хоть какое-то тепло.
Ее пальцы, высунутые из тонких перчаток, давно онемели. Ноги в осенних сапогах — единственной обуви, которую она успела схватить, когда хозяйка квартиры выставила их вещи в подъезд — превратились в ледяные колодки.
— Еще немного, Тема, еще чуть-чуть, — шептала она, сглатывая слезы. — Сейчас бабушка откроет. У бабушки тепло. Там пахнет мятой и старыми книгами. Мы согреемся.
Она поднялась на третий этаж «сталинки». Знакомая дубовая дверь с медным номером «42» казалась ей воротами в рай. Марина нажала на звонок. Один раз, второй, третий. За дверью послышались тяжелые шаги. Щелкнул замок, но дверь открылась лишь на длину цепочки.
В узком проеме показалось лицо Анны Светловны. Безупречная укладка, даже в одиннадцать вечера, и холодный, как арктический лед, взгляд.
— Ты мне больше не дочь! — вместо приветствия бросила мать. Голос ее был сухим и резким. — Ты выбрала этого голодранца вместо богатого соседа! Помнишь, что я тебе говорила год назад?
— Мама, открой! — голос Марины сорвался на хриплый крик. — На улице страшная метель, малыш замерзнет! Вадима уволили неделю назад, он сейчас пытается найти хоть какую-то подработку на вокзале, чтобы перевезти вещи... Нас выгнали из комнаты, мама! Нам буквально некуда идти!
Анна Светловна поджала губы, и морщинки вокруг ее рта стали похожи на глубокие шрамы.
— Я тебя предупреждала, Марина. Я строила твою жизнь по кирпичику. Эдуард... Боже, какой это был шанс! Своя фирма, три машины, квартира в центре. Он смотрел на тебя как на богиню. А ты? «Любовь, любовь»... Романтика в шалаше? Ну вот и грейся теперь своей любовью!
— Мама, при чем тут Эдуард? — слезы наконец брызнули из глаз Марины, обжигая щеки. — Мой сын — твой внук! Ему всего восемь недель. У него начался кашель. Пожалуйста, просто пусти нас переночевать, завтра Вадим что-нибудь придумает...
— Ко мне не суйся, — отрезала мать, и в ее глазах на мгновение мелькнула тень чего-то похожего на удовлетворенное самолюбие. — У меня давление под двести, я из-за твоих выходок в больницу лечь должна. Мне ваши проблемы не нужны. Иди к своему голодранцу под мост жить! Там вам и место, раз вы такие гордые.
Железный лязг цепочки, а затем глухой хлопок закрывшейся двери прозвучали как выстрел. Марина стояла в пустом, плохо освещенном подъезде, прижимая к груди тихо посапывающего Артемку. Тишина, наступившая после крика матери, была страшнее самой метели.
Она медленно сползла по холодной стене на корточки. Весь мир, который она пыталась строить вопреки воле деспотичной матери, рухнул в одночасье. Вадим — добрый, талантливый, но катастрофически невезучий художник, работавший оформителем в захудалом ДК — не смог защитить их. Его сократили первым, когда в городе начался кризис. Хозяйка их «угла», злая и жадная женщина, не стала ждать ни дня.
«Под мост», — эхом отозвалось в голове.
Марина поднялась. Она знала, что если останется здесь, в этом подъезде, мать вызовет полицию, чтобы «убрать бродяг». Анна Светловна всегда была человеком слова, особенно когда это слово несло боль.
Выйдя на улицу, Марина зажмурилась от резкого порыва ветра. Снег колол лицо. Она пошла по тротуару, не разбирая дороги. В кармане куртки завибрировал телефон. Это был Вадим.
— Мариша, я... я нашел место! — голос мужа дрожал от холода и отчаяния. — В подсобке у Михалыча, на складах. Там есть обогреватель. Я сейчас бегу к тебе, где ты? Ты у мамы?
— Нет, Вадим, — Марина остановилась под тусклым фонарем. — Мы не у мамы. Мы на улице.
— Как... как не у мамы? Она что, не пустила?
— Она сказала, что мы должны греться своей любовью.
На том конце провода повисла тяжелая тишина, прерываемая лишь свистом ветра. Марина вдруг почувствовала, как внутри нее что-то щелкнуло. Страх, который парализовал ее последние три часа, начал превращаться в холодную, кристально чистую ярость. Не ту ярость, что кричит и бьет посуду, а ту, что заставляет сжимать зубы и выживать вопреки всему.
— Вадим, слушай меня, — твердо сказала она. — Иди к Михалычу. Готовь место. Мы идем к тебе. А завтра... завтра начнется новая жизнь.
Она шла по заснеженному городу, и каждый ее шаг по глубоким сугробам был клятвой. Она больше никогда не попросит помощи у той, кто родила ее, но не стала матерью. Она докажет, что «голодранец» и «непутевая дочь» стоят дороже всех машин Эдуарда.
Но в ту ночь Марина еще не знала, что настоящие испытания только начинаются. За углом, в тени старой арки, стоял черный тонированный автомобиль. Человек за рулем внимательно наблюдал за одинокой фигуркой женщины с младенцем. Это был Эдуард. И в его глазах не было ни капли сочувствия — только холодный расчет человека, который привык получать то, что принадлежит ему по праву... или по купчей.
Подсобка на складах Михалыча встретила их запахом сырой бетонной пыли и старой ветоши. Вадим, бледный, с покрасневшими от недосыпа глазами, суетился вокруг старого масляного обогревателя, который надсадно гудел, пытаясь согреть промерзшее помещение. Когда Марина вошла, он бросился к ней, забирая сверток с сыном.
— Живой? Теплый? — шептал он, заглядывая в личико спящего Темы.
— Живой, Вадик. Но нам нельзя здесь долго оставаться. Здесь пыль, Тема начнет задыхаться, — Марина присела на колченогий табурет, не снимая куртки. Силы покидали ее, сменяясь тупой апатией.
Они просидели в полумраке до рассвета. Вадим пытался бодриться, обещал, что завтра же пойдет грузчиком в порт, что они снимут хотя бы комнату в коммуналке. Но Марина смотрела на иней, проступающий по углам подсобки, и понимала: их маленькая лодка любви разбилась о ледяные скалы реальности.
Утром, когда серое небо едва осветило заваленный снегом двор складов, у ворот послышался рокот мощного мотора. Марина, кормившая ребенка, вздрогнула. Через минуту в дверь коротко, по-хозяйски постучали.
На пороге стоял Эдуард. В своем кашемировом пальто песочного цвета и идеально начищенных туфлях он выглядел пришельцем из другого мира — мира, где не знают, что такое выселение в метель.
— Здравствуй, Марина, — его голос был ровным, лишенным издевки, но от этого еще более пугающим. — Здравствуй, Вадим. Вижу, «шалаш» оказался холодноват.
Вадим вскочил, сжимая кулаки:
— Ты что здесь забыл? Уходи!
Эдуард даже не посмотрел на него. Его взгляд был прикован к Марине.
— Я приехал поговорить с матерью твоего ребенка. Анна Светловна позвонила мне ночью. Она очень… обеспокоена вашим положением.
— Обеспокоена? — Марина горько усмехнулась. — Она выставила меня на мороз с младенцем.
— Она сделала это, чтобы ты прозрела, — Эдуард сделал шаг вперед, брезгливо обходя лужу оттаявшего снега. — И, судя по этому подвалу, прозрение должно быть болезненным. Марина, я не буду ходить вокруг да около. У меня есть дом в пригороде. Теплый, с няней, с врачами. Твоему сыну нужно обследование, он кашляет. Я слышу это даже отсюда.
Марина непроизвольно прижала Тему крепче. Ребенок действительно дышал тяжело.
— И что ты хочешь взамен? — тихо спросила она.
— Ты уезжаешь со мной. Прямо сейчас. Вадим остается здесь. Он… свободный художник, верно? Пусть творит. А ты будешь жить в комфорте. Я дам тебе развод через год, если ты все еще будешь этого хотеть. Но этот год ты проведешь как моя жена. Мне нужен этот статус для слияния компаний — имидж семейного человека, понимаешь?
— Она никуда не поедет! — закричал Вадим, хватая Эдуарда за лацкан пальто. — Мы сами справимся!
Эдуард легко, почти лениво отстранил руку Вадима.
— На что вы справитесь? На пятьсот рублей в кармане? Твой сын заболеет пневмонией к вечеру. Ты готов убить его ради своей гордости?
В подсобке повисла мертвая тишина. Только гудел обогреватель. Марина смотрела на мужа — на его доброе, испуганное лицо, на его бессильно опущенные руки. Она любила его. Любила за его нежность, за его картины, за то, как он смешил ее по утрам. Но сейчас, глядя на посиневшие губки сына, она поняла: любовь — это не только чувство. Это ответственность.
— Вадим… — прошептала она.
— Нет, Марина… Не говори этого, — в глазах Вадима заблестели слезы.
— Ему нужны лекарства. Ему нужно тепло. Я… я должна, — она встала, ноги подкашивались. — Эдуард, ты дашь ему денег? Чтобы он мог снять жилье и найти работу?
— Пятьсот тысяч на счет сегодня же, — бросил Эдуард, небрежно вынимая чековую книжку. — И обещание, что он не будет искать встречи с тобой этот год.
— Марина, не смей! — Вадим схватил ее за плечо. — Мы что-нибудь придумаем!
— Что, Вадик? — она посмотрела на него с невыносимой болью. — Нарисуешь нам камин? Или согреешь нас своими холстами? Прости меня. Я выбираю сына.
Она собрала скудные вещи в сумку. Вадим стоял в углу, закрыв лицо руками. Его плечи подрагивали. Когда Марина проходила мимо него к выходу, она хотела коснуться его волос, но Эдуард властно взял ее под локоть.
— Идем. Машина прогрета.
На улице метель утихла, оставив после себя ослепительно белую пустыню. Черный внедорожник Эдуарда мягко тронулся с места. Марина смотрела в окно на удаляющееся здание склада, где остался человек, разбивший ее сердце и одновременно подаривший ей смысл жизни.
— Ты приняла верное решение, — сказал Эдуард, переключая скорость. Его длинные пальцы уверенно лежали на руле. — Твоя мать будет довольна. Вечером мы заедем к ней. У нее, кстати, чудесным образом нормализовалось давление.
Марина промолчала. Она знала, что за этот «комфорт» ей придется платить душой. Но она еще не догадывалась, что у Эдуарда на нее совсем другие планы, и семейный имидж — лишь верхушка айсберга в той игре, которую затеяла ее мать вместе с «богатым соседом».
Когда они подъехали к роскошному особняку за городом, Эдуард повернулся к ней:
— И еще одно. С этого дня ты не Марина, жена художника. Ты — будущая хозяйка этой империи. Забудь о прошлом. Оно замерзло там, под мостом.
Марина вышла из машины, неоновая вывеска элитного поселка отразилась в ее глазах, ставших за одну ночь сухими и жесткими.
Жизнь в особняке Эдуарда напоминала замедленную съемку дорогого кино. Здесь не было места крикам, запаху дешевого табака или страху перед завтрашним днем. Были только мягкие ковры, поглощающие звуки шагов, и стерильная чистота, от которой у Марины иногда кружилась голова.
Артемка быстро пошел на поправку. Лучшие педиатры города, вызванные Эдуардом, за два дня вылечили кашель, который в подсобке склада казался предвестником беды. Малыш спал в роскошной колыбели из слоновой кости, а няня в накрахмаленной форме бесшумно появлялась по первому требованию.
Марина сидела у панорамного окна, глядя на заснеженный сад. На ней было платье из тонкой шерсти, стоившее больше, чем Вадим зарабатывал за полгода. Эдуард был безупречен: он не требовал от нее близости, был вежлив и даже заботлив, но в этой заботе чувствовалась хватка дрессировщика.
— Твоя мать приедет к ужину, — произнес Эдуард, входя в гостиную. Он поправил запонки и взглянул на часы. — Надеюсь, ты наденешь жемчуг, который я подарил вчера. Она любит такие детали.
— Почему она так хотела этого, Эдуард? — Марина не оборачивалась. — Мама никогда не была меркантильной до такой степени. Она любила отца, хотя он был простым инженером. Почему сейчас она готова была заморозить внука ради твоего расположения?
Эдуард усмехнулся, присаживаясь в кресло напротив.
— Марина, ты до сих пор видишь мир в розовых тонах. Твоя мать — умная женщина. Она знает, что такое долги. Твой отец оставил после себя не только светлую память, но и огромные непогашенные кредиты под залог ее квартиры. О которых ты, разумеется, не знала.
Марина резко повернулась к нему.
— Что?
— Полгода назад банк должен был выставить её квартиру на торги. Я выкупил этот долг. Так что, технически, твоя мать живет в моей квартире. И её благополучие напрямую зависит от того, насколько официально мы закрепим наш союз.
Мир снова качнулся. Значит, сцена у двери в ту метельную ночь была не просто жестокостью — это был спектакль, срежиссированный двумя людьми, которым она доверяла. Мать продала её, чтобы спасти свои стены. А Эдуард... Эдуард купил её, как редкий лот на аукционе.
— Ты чудовище, — тихо сказала Марина.
— Я бизнесмен, — поправил он. — И я ценю свои активы. Сегодня на ужине ты будешь улыбаться. Мы объявим о помолвке. Твой развод с Вадимом уже в процессе — юристы нашли зацепки, чтобы ускорить дело.
— Вадим не подпишет бумаги!
— Вадим уже получил деньги, Марина. Пятьсот тысяч — это большая сумма для человека, который рисует плакаты в ДК. Он исчез. Уехал из города.
Сердце Марины пропустило удар. Вадим не мог. Не мог просто взять деньги и уйти. Но память услужливо подсовывала его сломленный вид в той подсобке, его бессильные слезы... Неужели отчаяние может выжечь в человеке всё благородство?
Вечером приехала Анна Светловна. Она вошла в дом сияющая, в новой шубе, пахнущая дорогим парфюмом.
— Мариночка, деточка! — она попыталась обнять дочь, но Марина отстранилась. — Ну зачем ты так? Посмотри, как здесь чудесно. Тема в тепле, ты как королева... Неужели ты до сих пор злишься на ту маленькую размолвку?
— Маленькую размолвку? — голос Марины дрожал. — Ты выгнала нас умирать, мама.
— Я спасала тебя! — Анна Светловна мгновенно сменила тон на обиженный. — Ты бы сгнила в той нищете. А Эдуард — он опора. Он мужчина.
Ужин прошел в тягостном молчании Марины и оживленной беседе Эдуарда с «тещей». В разгар десерта в дверь позвонили. Охранник вошел в столовую с растерянным видом.
— Эдуард Викторович, там... там какой-то человек. Говорит, что привез доставку. Но он требует, чтобы вы приняли её лично.
Эдуард нахмурился.
— Пусть оставит в холле.
— Он говорит, это подарок к помолвке. От старого друга.
Эдуард, движимый любопытством и привычкой контролировать всё, встал и вышел. Марина, ведомая неясным предчувствием, последовала за ним.
В холле стоял большой прямоугольный предмет, обернутый в грубую мешковину. Доставщик уже ушел, оставив за собой лишь мокрые следы на мраморе. Эдуард резким движением сорвал ткань.
Марина вскрикнула, закрыв рот рукой.
Это была картина. Огромный холст, написанный в манере экспрессионизма. На нем была изображена женщина с младенцем, стоящая перед закрытой дверью, из-под которой текла не вода, а чистое золото. Золото превращалось в змей, обвивающих ноги женщины. Но самое страшное было в лицах: у женщины на картине были глаза Марины, полные такой невыносимой скорби, что смотреть на это было физически больно. А в тени за дверью угадывался силуэт волка с лицом Эдуарда.
Внизу, в углу, размашистым красным цветом была подпись: «Любовь не продается. В.».
— Мерзавец, — прошипел Эдуард. Его лицо перекосило от ярости. — Значит, не уехал. Значит, решил играть в героя.
Марина смотрела на картину и чувствовала, как в её душе, выжженной предательством, пробивается первый росток надежды. Вадим не взял деньги. Или взял, но не сломался. Он был здесь, в этом городе. Он боролся единственным доступным ему оружием — своей правдой.
— Убери это в подвал! — крикнул Эдуард охраннику. — Нет, сожги!
— Нет, — Марина шагнула вперед, преграждая путь к картине. — Это подарок мне. И он останется здесь. В моей комнате.
— Ты забываешься, Марина, — Эдуард подошел вплотную, его глаза сузились. — Ты здесь никто без моей подписи на чеках.
— Я мать твоего «имиджа», — парировала она, глядя ему прямо в глаза. — Если я завтра выйду к прессе и расскажу, как будущий мэр — а я знаю, ты метишь в это кресло — выкупал долги тещи, чтобы заставить её дочь выйти за него замуж... Как думаешь, что станет с твоим рейтингом?
Эдуард замер. Он недооценил её. Он думал, что сломал её в ту ночь у подъезда, но он лишь закалил её.
В ту ночь Марина не спала. Она сидела в детской, глядя на спящего Артема, а в голове у неё зрел план. Теперь она знала: Вадим не предавал. А значит, у неё есть ради кого сражаться в этом доме, полном лжи и золотых змей.
Но она не знала главного: Вадим не просто прислал картину. На обратной стороне холста, под рамкой, был спрятан крошечный диктофон. И всё, что было сказано в холле — угрозы Эдуарда и его признание о долгах матери — уже записывалось.
Тишина в особняке Эдуарда стала осязаемой, как туман перед бурей. После случая с картиной Марина больше не была покорной тенью. Она стала тихой, сосредоточенной и пугающе спокойной. Эдуард, разгневанный ее дерзостью, усилил охрану, но не мог запретить ей одно — прогулки с ребенком в закрытом внутреннем дворе.
В тот вечер февральский воздух был колючим. Марина катила коляску по расчищенной дорожке, чувствуя на себе взгляд охранника из-за угла дома. Она знала: каждый ее шаг контролируется. Но она также знала то, чего не знал Эдуард — Вадим был мастером не только кисти, но и деталей.
Накануне, снимая картину с подрамника под предлогом того, что хочет вставить ее в другую раму, Марина нашла крошечный сверток. В нем был не только диктофон, но и записка: «Завтра в 19:00. Черный вход в сад. Верь мне».
В 18:55 Марина зашла в дом, якобы чтобы сменить ребенку подгузник. На самом деле она быстро надела под дорогое пальто старый теплый свитер — тот самый, в котором была в ту роковую ночь. Она собрала документы и спрятала их в сумке для детских вещей.
— Анна Светловна, — позвала Марина мать, которая сидела в гостиной, попивая элитный коньяк. — Посмотрите за Темой пять минут, я забыла в саду его любимую погремушку.
— Иди, деточка, иди, — лениво отозвалась мать, даже не поворачивая головы. Она была слишком увлечена своим новым статусом «хозяйки положения».
Марина выскользнула через кухонный выход. Сердце колотилось в горле. Она знала, что у нее есть считанные минуты. Охранник у ворот отвлекся на курьера — Вадим продумал всё, наняв знакомого парня на мотоцикле, чтобы тот устроил шумную перепалку у главного въезда.
У калитки в глубине сада стояла тень.
— Мариша! — шепот Вадима был слаще любой музыки.
— Вадим! Забирай ребенка, он в гостиной с мамой. Я не смогла вынести его сейчас, охрана бы заподозрила... — начала она, но Вадим прижал палец к ее губам.
— Нет, Марина. Мы заберем его вместе. Но сначала — посмотри на это.
Он нажал кнопку на своем телефоне. Послышались голоса — четкие, ясные. Запись вчерашнего признания Эдуарда о шантаже, о долгах Анны Светловны, о его планах использовать Марину как «красивую обертку» для своей политической карьеры.
— Прямой эфир уже идет, — сказал Вадим с жесткой улыбкой. — Я отправил это во все городские паблики и оппозиционным СМИ. Сейчас не время прятаться. Мы идем за сыном открыто.
В это время в доме раздался крик. Это был голос Эдуарда. Он только что увидел уведомления на своем смартфоне. Видео с заголовком «Истинное лицо кандидата в мэры» набирало тысячи просмотров в минуту.
Марина и Вадим ворвались в гостиную через террасу. Эдуард стоял посреди комнаты, его лицо было багровым от ярости. Он сжимал телефон так сильно, что экран треснул.
— Ты! — он бросился к Вадиму. — Ты уничтожил меня!
— Ты сам себя уничтожил, когда решил, что людей можно покупать, как стройматериалы, — спокойно ответил Вадим, заслоняя собой Марину. — Охрана уже не поможет, Эдуард. Твои люди на улице разбегаются, они не хотят подставляться под камеры журналистов, которые уже едут сюда.
Анна Светловна вскочила с дивана, выронив бокал.
— Что происходит? Вадим? Ты же должен был уехать! Эдуард, сделай что-нибудь!
— Замолчи, мама! — Марина подошла к колыбели и взяла спящего Артема на руки. — Твой «спаситель» — лжец. А ты... ты продала собственную дочь. Квартира, которую он тебе «оставил» — это твоя цена. Надеюсь, тебе будет в ней уютно в полном одиночестве.
— Марина, подожди! — Анна Светловна бросилась к ней, но наткнулась на холодный, презрительный взгляд дочери. — Я же хотела как лучше!
— «Как лучше» — это когда в метель открывают дверь, — отрезала Марина.
Эдуард попытался преградить им путь, но в этот момент ворота особняка содрогнулись от стука — приехала полиция и пресса. Политическая карьера «золотого соседа» рассыпалась в прах за одно мгновение. Он бессильно опустился в кресло, понимая, что проиграл всё.
...Спустя три месяца весна вступила в свои права. Снег сошел, обнажив молодую, упрямую траву.
Марина стояла на пороге небольшой, но светлой студии. В воздухе пахло краской и свежезаваренным чаем. На стенах висели картины Вадима — теперь они пользовались огромным спросом, ведь история «художника, который не продал свою любовь» облетела всю страну.
Вадим подошел сзади, обнял ее за талию и уткнулся подбородком в плечо. На ковре в центре комнаты ползал Артемка, азартно пытаясь поймать солнечного зайчика.
— Знаешь, — прошептала Марина, — когда мама вчера звонила и снова плакала о давлении и одиночестве... я впервые ничего не почувствовала. Ни злости, ни жалости.
— Это называется свобода, Мариша, — ответил Вадим. — Мы прошли через метель. Теперь нас ничто не заморозит.
Она улыбнулась, глядя на свои руки — на них не было жемчуга и золота, только след от синей краски, которую она помогала отмывать Вадиму с палитры. Но она чувствовала себя богаче, чем когда-либо в жизни. Любовь, которую мать предлагала использовать для обогрева под мостом, оказалась мощнее любого камина. Она стала их солнцем, которое больше никогда не зайдет.
Анна Светловна осталась в своей квартире. Кредиты были аннулированы в ходе судебного процесса над Эдуардом, но радости это не принесло. Каждый вечер она подходит к окну и смотрит на дорогу, надеясь увидеть знакомую фигуру дочери. Но дверь ее дома теперь всегда заперта изнутри — не от врагов, а от пустоты, которую она сама туда впустила.
