Письмо пришло в среду. Обычный серый конверт, казённый штамп. Я открыла его на лестничной площадке, не дойдя до квартиры.
«Уведомляем, что Соколова Марина Игоревна, 2016 г.р., находящаяся в ГКУСО №4, достигла возраста, когда…»
Пол ушёл из-под ног.
Марина. Моя Марина.
Которой восемь лет.
Которая должна быть….
Как я потеряла дочь
Восемь лет назад я лежала в реанимации после аварии. Переломы, контузия, кома три недели. Очнулась — первый вопрос про Марину. Ей тогда было четыре месяца.
Свекровь Галина Петровна сидела у кровати. Лицо каменное.
— Не выжила, — сказала она. — Сердечко не выдержало. Пока ты в коме лежала.
— Где? Как?
— Похоронили уже. Незачем тебе знать подробности. Сама виновата — на красный прёшь, ребёнка в машине везёшь…
Я не помнила аварию. Помнила только, что везла Марину к педиатру. Дальше — провал.
Потом были таблетки. Психиатр. Год в тумане.
Муж Олег развёлся через полгода. Сказал: «Не могу на тебя смотреть. Ты убила нашу дочь».
Я не спорила. Верила, что так оно и есть.
Переехала в другой город. Сменила работу. Пыталась забыть.
Не получалось.
А теперь вот — письмо.
Детский дом №4. Соколова Марина Игоревна.
Жива.
Первая встреча
Я приехала в детдом на следующий день. Директор — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — листала документы.
— Вы мать? — уточнила она.
— Да.
— А где были восемь лет?
— Мне сказали, что она умерла.
Директор подняла взгляд. Молча изучала моё лицо. Потом кивнула:
— Бывает. Девочку привезла бабушка, когда той было полгода. Сказала, что мать погибла в аварии. Написала отказную. Мы проверили — документы в порядке, свидетельство о смерти…
— Поддельное.
— Теперь понимаю. Хотите увидеть дочь?
Я кивнула. Руки тряслись.
Марину привели через пять минут.
Худенькая девочка с моими глазами. Длинная тёмная коса. Потёртые джинсы, свитер с катышками. Смотрела настороженно, исподлобья.
— Марина, это… к тебе пришли, — начала директор.
— Я знаю, кто это, — перебила девочка. Голос ровный, без эмоций. — Мать, которая от меня отказалась.
— Я не отказывалась! — вырвалось у меня. — Мне сказали, что ты умерла!
— Ага. Конечно.
Она развернулась и вышла.
Директор вздохнула:
— Не обижайтесь. Она очень закрытая. Мы ей объяснили ситуацию, но… восемь лет в детдоме меняют человека.
Как украсть ребёнка и не сесть в тюрьму
Я пришла в полицию с трясущимися руками. Дежурный следователь — мужик лет сорока, усталый, в расстёгнутой рубашке — смотрел на меня как на сумасшедшую:
— Восемь лет прошло, гражданка. Зачем сейчас-то?
— Моя дочь жива. Её украли.
— Кто украл?
— Свекровь. Сказала, что она умерла. Подделала документы.
Он вздохнул, открыл папку:
— Давайте разбираться.
Подняли старые дела. Свидетельство о смерти Марины оказалось фальшивкой. Хорошей, профессиональной — печати, подписи, всё как надо. Но липой.
— Бабушка постаралась, — следователь покачал головой. — Через суд получила временную опеку над ребёнком, пока вы в коме были. Потом подделала вашу подпись на отказной. В шестнадцатом году это проще прокатывало. Сейчас бы не прошло.
— Она… она убила мою дочь на бумаге?
— Юридически — да. Фактически — украла и подбросила государству.
Я схватилась за стол. Комната поплыла.
— Срок ей дадут?
— Условный. Возраст, здоровье. Максимум год, и то испытательный.
Значит, она украла восемь лет моей жизни. И отделается штрафом.
Олег, мой бывший муж, ничего не знал. Когда я позвонила ему, он молчал минуту. Потом выдохнул:
— Мать говорила, что похоронила её в закрытом гробу. Я поверил. Боже… я поверил.
— Почему она это сделала?
— Не знаю. Может, думала, что ты плохая мать. Может, мстила за что-то. Не знаю.
Галину Петровну нашли через неделю. Она жила в своём старом доме, одна. Постарела, ссохлась. Открыла дверь и сразу поняла, зачем я.
— Ты её не вырастила бы, — сказала она, не приглашая внутрь. — После аварии ты сама себя не помнила. Какая из тебя мать?
— У тебя не было права!
— Права? — усмехнулась она. — Ты везла ребёнка в машине, влетела в фонарный столб. Марина три дня в больнице была с сотрясением! Тебя едва откачали. А ты о правах?
— Ты украла мою дочь!
— Я спасла её от тебя.
Я замахнулась. Остановилась в сантиметре от её лица. Рука дрожала. Галина Петровна даже не моргнула.
— Ударь, — сказала она спокойно. — Легче станет?
Не стало.
Я развернулась и ушла.
Подала в суд.
Вторая попытка
Марину я навещала каждую неделю. Привозила книги, игрушки, сладости.
Она брала. Говорила «спасибо». И уходила.
Однажды я спросила:
— Что тебе нравится? Хочешь, я куплю тебе телефон? Планшет?
— Не надо.
— Марин, ну скажи хоть что-нибудь. Я хочу исправить всё.
Она посмотрела на меня долгим взглядом. В её глазах было столько холода, что я поёжилась.
— Исправить? Ты хочешь исправить восемь лет? Как, блокнотиками и куклами?
— Я не виновата! Я не знала!
— А должна была знать. Нормальная мать не поверила бы.
Это было больно. Потому что правда.
Я уехала и три недели не приезжала.
Суд и осколки
Суд длился два месяца.
Галину Петровну признали виновной. Мошенничество, подлог документов, незаконное лишение родительских прав.
Условный срок — ей семьдесят два, здоровье плохое.
Мне вернули родительские права.
Марину передали мне по решению суда.
Она собрала вещи в пакет. Попрощалась с воспитательницей, с двумя девочками из её группы.
Мы ехали в такси молча.
Я показала ей квартиру. Маленькую двушку на окраине — это всё, что я могла себе позволить.
— Вот твоя комната. Тут кровать, стол, шкаф. Завтра съездим, купим тебе одежду, что захочешь.
Марина кивнула. Закрылась в комнате.
Вышла только к ужину.
Сели за стол. Я приготовила макароны с сосисками — не знала, что она любит.
— Как тебе? — спросила я.
— Нормально.
— Марин…
— Что?
— Я правда не знала. Поверь мне.
Она положила вилку. Посмотрела мне в глаза:
— А если бы знала? Ты бы сразу приехала? Или подумала бы: она в детдоме, там её кормят, зачем мне проблемы?
— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, боялась бы. Я восемь лет думала, что убила тебя. Пила таблетки, чтобы забыть. Я была сломана.
— И что теперь?
— Теперь я хочу быть твоей мамой. Если ты дашь шанс.
— Мне восемь лет. Я выросла без мамы. Зачем ты мне сейчас?
Я не нашла ответа.
Она ушла к себе.
Перелом
Прошло три месяца.
Марина ходила в школу. Делала уроки. Ужинала со мной. Отвечала на вопросы.
Но не говорила. Не открывалась.
Я чувствовала себя чужой в собственной квартире.
Однажды ночью я проснулась от звуков. Тихий плач из её комнаты.
Я встала. Подошла к двери. Постояла.
Потом открыла.
Марина лежала, уткнувшись лицом в подушку. Плечи тряслись.
— Марин…
— Уйди, — глухо сказала она.
— Что случилось?
— Уйди!
Я села рядом на кровать. Она дёрнулась, попыталась отодвинуться. Я обняла её. Крепко, как не обнимала восемь лет.
Она сопротивлялась. Пыталась вырваться. Потом сдалась.
Мы сидели так минут двадцать. Может, больше.
Я чувствовала, как её рёбра ходуном под моими руками. Как мокрые от слёз волосы липнут мне к щеке.
Потом она прошептала:
— Я их ненавижу.
— Кого?
— Девчонок в школе. Они говорят, что я из детдома. Что от меня мать отказалась. Что я никому не нужна.
— Ты мне нужна.
— Неправда, — она всхлипнула. — Если бы нужна была, ты бы нашла меня раньше.
Это было так несправедливо. И так верно одновременно.
— Прости, — выдохнула я. — Прости, что поверила. Прости, что не искала. Прости, что тебе пришлось восемь лет ждать.
Она разрыдалась. По-настоящему. Навзрыд.
Как восемь лет выходили из неё судорожными всхлипами.
Я держала её. Гладила по голове. Чувствовала, как внутри что-то ломается.
Это не была красивая сцена примирения.
Это была боль. С обеих сторон.
Эпилог: через год
Марине скоро десять.
Она закрыта. Не называет меня мамой — только по имени.
Но вчера она принесла из школы рисунок.
Два человека. Подписано: «Я и Лена».
Лена — это я.
Она повесила его на холодильник сама. Без вопросов.
Я смотрела на этот рисунок и понимала: это не финал.
Это начало.
Долгое. Трудное. Без гарантий.
Но начало.
Галина Петровна ушла три месяца назад. Марина не поехала на похороны. Я спросила, не хочет ли она попрощаться.
— Зачем? — ответила она. — Она меня спасла, говоришь?
— Она так думала.
— Тогда пусть и остаётся с этой мыслью.
Иногда по ночам я просыпаюсь и проверяю, дышит ли она.
Иногда она стоит у меня в дверях и молча смотрит.
Мы учимся быть рядом.
Мы учимся быть семьёй.
Без инструкций. Без гарантий.
Просто две женщины с одинаковыми глазами и пропастью в восемь лет между ними.
Которую мы засыпаем по одному дню за раз.
