Судья оказался не там, где его искали.
Он не прятался в подвалах, не собирал тайные ордена и не говорил загадками. Он жил в обычной квартире, платил за интернет и пил растворимый кофе. Как все люди, которые считают себя выше остальных — внешне они всегда максимально незаметны.
Лев понял это слишком поздно.
Имя всплыло случайно. Не в базе, не в переписке, не в документах. В формулировке.
Фраза, повторяющаяся в «Ордерах», была одинаковой до запятой.
Юридически безупречная. Стилистически — чужая. Так пишут не фанатики.
Так пишут люди, которые много лет редактировали чужие признания.
— Это не мститель, — сказал Лев Алисе. — Это редактор.
Они нашли его через старые дела. Архивы судов, закрытые процессы, общественные комиссии. Человек, который нигде не был первым, но всегда стоял рядом. Помощник. Консультант. Эксперт по этике — Алексей Сомов.
Пятьдесят три года.
Бывший сотрудник комиссии по реабилитации судебных ошибок.
Его биография была чистой, как отчёт. Ни скандалов, ни отмывания денег, ни явных мотивов. Только одно — почти во всех делах, где потом всплывал Судья, Сомов когда-то «давал заключение».
— Он не карает, — сказала Алиса. — Он исправляет.
— Нет, — ответил Лев. — Он переписывает.
Сомов принял их спокойно. Даже с облегчением. Как человек, уставший от собственной тайны.
— Я знал, что вы придёте, — сказал он. — Вопрос был только — когда.
Квартира была аккуратной, почти стерильной. Никаких символов, книг о морали или правосудии. Только папки. Много папок.
— Вы убили Борисова, — сказал Лев.
— Нет, — спокойно ответил Сомов. — Я исполнил приговор.
— Вы не суд, чтобы выносить приговор, — сказала Алиса.
— Суд — это процедура, — ответил он. — А справедливость — это результат.
— Кто дал вам это право?
Сомов посмотрел на них внимательно. Без злости. Без фанатизма.
— Его дали те, кто отказался его использовать.
Он встал и подошёл к окну.
— Я видел сотни дел. Ошибки. Компромиссы. Замятые смерти. Люди платили, каялись, жертвовали — и продолжали жить, как будто ничего не было. Закон прощает тех, кто прогибается.
— А вы решили не прогибаться? — спросил Лев.
— Я решил быть строгим, — ответил Сомов. — Исповедь — это минимум. Если человек готов признаться — он живёт. Если нет — система всё равно его защитит. Тогда я убираю систему.
— Вы стали палачом, — сказала Алиса.
Сомов пожал плечами.
— Палач — это профессия. У меня — функция.
Лев понял главное: спорить бессмысленно. Сомов не считал себя злодеем. Он считал себя корректором реальности.
— Что дальше? — спросил Лев. — Ещё приговоры?
— Пока есть спрос, — ответил Сомов. — Люди хотят верить, что за грехи есть цена. Я просто выставляю счёт.
Лев достал телефон.
— Всё записано, — сказал он. — Признание, схема, исполнение. Это конец.
Сомов усмехнулся.
— Нет, — сказал он. — Это начало. Меня арестуют. Вы станете героями. А через год появится кто-то другой. Потому что вы не исправили правосудие. Вы просто сменили персонажа.
Он был прав. И от этого было хуже всего.
Когда его увели, город жил своей жизнью. Новости вышли сдержанные. «Раскрыта деятельность преступной группы». «Ликвидирован источник угрозы».
Слово «справедливость» не прозвучало ни разу.
Лев стоял на улице и смотрел, как люди проходят мимо. Они не знали, что сегодня мир стал чуть менее иллюзорным. И не хотели знать.
— И что теперь? — спросила Алиса.
— Теперь, — сказал Лев, — мы делаем то, что не делает Судья.
— Что?
Он посмотрел на неё.
— Мы не выносим приговоры. Мы оставляем выбор.
Алиса кивнула.
Это было не утешение. Это была ответственность.
Лев пошёл прочь, чувствуя усталость и странное спокойствие. Судьи больше не было. Но потребность в нём — осталась.
И это был настоящий приговор не Сомову, а всем остальным.
Конец