– Римм, выручи до зарплаты. Десять тысяч всего.
Голос в трубке — привычный, чуть виноватый. Людмила так всегда начинала: мягко, будто просит воды в жару.
Пятнадцать лет я слышу эту фразу. Пятнадцать лет — и каждый раз нахожу причину не отказать. Она старшая, она одна растила сына, у неё вечно что-то случается.
– Люд, я же в прошлом месяце давала.
– Ну так это было в прошлом. А сейчас — сейчас.
Серёжа поднял голову от телефона. Посмотрел молча. Ничего не сказал, но я и так поняла. Он за последний год дважды заводил этот разговор: «Римма, она не вернёт. Никогда не возвращала. Перестань».
Я перевела деньги. Написала: «Это последний раз».
Люда прислала сердечко. И голосовое: «Ты лучшая сестра на свете. Серьёзно. Через неделю отдам».
Через неделю она не отдала. Через две — попросила ещё восемь.
А я снова дала, потому что она сказала: «Ты же понимаешь, мне больше не к кому».
И я понимала. В этом была проблема — я всегда понимала.
В феврале я искала старые квитанции за квартиру и наткнулась на блокнот. Тонкий, в клетку, с загнутыми уголками. Почерк мой — даты, суммы, пометки.
«Март 2013 — 15 000. На ремонт».
«Июнь 2014 — 8 000. Срочно».
«Декабрь 2015 — 20 000. На подарки».
Я листала и чувствовала, как немеет затылок. Страница за страницей — тринадцать лет записей. Я начала вести этот блокнот, когда ещё верила, что Люда вернёт. Потом перестала верить, но продолжала записывать. Зачем — не знаю. Может, чтобы не сойти с ума.
Сумма внизу последней страницы: триста двадцать тысяч рублей.
Триста двадцать. И это без последних двух лет — я перестала записывать, когда блокнот кончился.
Серёжа вошёл на кухню, увидел меня с этим блокнотом.
– Что там?
Я протянула. Он листал минуты три, молча. Потом положил на стол.
– Римм. Это болезнь какая-то. Твоя — не её.
– Она сестра.
– Она банкомат из тебя сделала. А ты разрешила.
Я хотела возразить, но не нашла слов. Он был прав — я знала. Знала давно.
В тот вечер Люда написала: «Можешь пятнашку перекинуть? Совсем край».
Я не ответила сразу. Смотрела на сообщение минут десять. Пальцы набрали: «Люд, верни сначала хоть что-то из старого. Там уже больше трёхсот тысяч».
Три точки. Она печатала. Потом точки исчезли. Тишина до утра.
Утром — голосовое на четыре минуты. Про то, что я «изменилась», что «раньше ты была другая», что «видимо, муж твой настраивает». И под конец, тихо: «Я думала, ты сестра. А ты считаешь».
Я считаю. Пятнадцать лет я не считала, а теперь посмела посчитать — и сразу стала плохой.
На работе в тот день я дважды ошиблась в отчёте. Коллега спросила, всё ли в порядке. Я сказала «да» и пошла в туалет, чтобы постоять у раковины и подышать.
В апреле Люда выложила фотографии из Турции. Пять штук: море, бассейн, шведский стол, она в новом купальнике. Маникюр свежий, улыбка широкая. Подпись: «Наконец-то отдых. Заслужила».
Я смотрела на эти фото минут десять. Не от зависти — от чего-то другого. От ощущения, что меня облили холодной водой в августе.
Серёжа заглянул через плечо.
– Это Турция?
– Угу.
– Та самая Люда, которая край и выручи?
Я промолчала.
Через день после её возвращения — сообщение. Ожидаемое, как рассвет после ночи.
«Римм, можешь двенадцать? Отдам через две недели. В отпуске поиздержалась».
Я сделала скриншот её фотографий из Турции. Отправила в ответ без текста.
Минута. Две. Пять.
Потом: «И что? Я что, не имею права отдохнуть? Ты вообще в своём уме?»
Я написала: «Имеешь. На свои».
Она не ответила. Но позвонила маме.
Вечером — звонок. Голос мамы — тот особый тон, который я помню с детства. Когда она не ругает, а «просто хочет понять».
– Римма, ты поссорилась с Людой?
– Не поссорилась. Отказала дать денег.
– Она расстроена. Говорит, ты ей скриншоты какие-то прислала.
– Мам, она в Турции отдыхала. А потом у меня просит двенадцать тысяч.
Пауза. Мама переваривала информацию.
– Ну... может, у неё были отложены на отпуск...
– Может. А может, на возврат долгов надо было отложить.
– Римма, ты же знаешь Люду. Она не со зла. У неё всегда так — деньги уходят.
– Мам, у меня в блокноте записано триста двадцать тысяч. Без последних двух лет.
Молчание. Долгое, тяжёлое.
– Ты записывала?
– Пятнадцать лет записывала. Ни рубля не вернула.
Мама вздохнула. Я ждала, что она скажет «ужас» или «я не знала». Но она сказала другое:
– Римм, ну она же сестра. Зачем считать? Семья так не делает.
Я стояла на балконе, смотрела на двор. Дети качались на качелях, собака бегала за мячом. Обычный апрельский вечер.
– Мам, — сказала я, — семья так тоже не делает. Пятнадцать лет брать и не возвращать.
– Ты стала жёсткая, — ответила мама. — Раньше ты была мягче.
Я не нашла, что ответить.
На день рождения мамы собрались все. Семьдесят четыре года — дата не круглая, но мы всегда отмечаем. Я приехала с тортом, Серёжа — с цветами. Люда пришла одна, Никита её не смог — работа.
Мы сидели за столом, ели салаты, говорили ни о чём. Мама рассказывала про соседку, которая завела третью кошку. Папин стул пустовал — он ушёл восемь лет назад, но мама не убирает.
Люда вела себя как обычно. Улыбалась, шутила, подливала маме компот. На меня не смотрела — или смотрела мельком, когда думала, что я не замечу.
После торта она встала.
– Римм, выйдем на минуту?
Мы вышли на лестничную площадку. Люда прикрыла дверь, прислонилась к стене.
– Слушай. Мне сейчас очень надо. Двадцать пять. Вопрос жизни и смерти.
Я молчала. Смотрела на её руки — маникюр по-прежнему свежий, пастельный, аккуратный.
– Люд, — сказала я, — ты мне должна почти полмиллиона.
– Ой, опять ты с этим. Я же не специально. Обстоятельства.
– Пятнадцать лет обстоятельств.
– Римма, — она понизила голос, — мама рядом. Давай не будем портить ей праздник. Просто переведи, и всё. Я отдам.
Что-то во мне сдвинулось. Как дверь, которую долго держали закрытой, а потом отпустили.
– Нет, — сказала я.
– Что?
– Нет. Не дам.
Люда смотрела на меня секунды три. Потом улыбнулась — той улыбкой, которую я знала с детства. Улыбкой старшей сестры, которая знает лучше.
– Пойдём к маме, — сказала она. — Ты не откажешь при маме.
Она открыла дверь и вошла первая. Я — за ней.
– Мам, — сказала Люда громко, — Римма не хочет мне помочь. Двадцать пять тысяч прошу — для неё это копейки. А она отказывает. Родной сестре.
Мама подняла глаза. Гости — тётя Зина и дядя Коля — замерли с вилками.
– Римма? — мамин голос неуверенный.
Я стояла в дверях. Чувствовала, как лицо горит. Сердце колотилось где-то в горле.
– Мам, — сказала я, — за пятнадцать лет Люда взяла у меня четыреста восемьдесят тысяч рублей. Сорок с лишним раз. Не вернула ни рубля. Ни одного.
Тишина такая, что слышно, как тикают часы на стене.
– Откуда... откуда такая сумма? — спросила тётя Зина.
– Я записывала. Тринадцать лет записывала, потом блокнот кончился, но я помню.
Люда побледнела.
– Ты что творишь? — прошипела она. — При всех!
– А ты что творила? — ответила я. — Пятнадцать лет творила. При мне одной. Теперь при всех.
Мама сидела неподвижно. Рука с вилкой замерла над тарелкой.
– Римма, — сказала она наконец, — это неправда. Столько не может быть.
– Может, мам. Вот так — может.
Люда схватила сумку.
– Я не буду это слушать. Это... это предательство. Ты мне не сестра после этого.
Она ушла. Хлопнула дверь.
Я осталась стоять. Смотрела на маму, на тётю Зину с дядей Колей, на пустой стул Люды.
– Сядь, Римма, — сказала мама. — Чай остынет.
Я села. Взяла чашку. Руки не тряслись — странно, я думала, будут.
Дядя Коля кашлянул.
– Полмиллиона, значит...
– Почти, — сказала я.
Он покачал головой.
Мы досидели ещё час. Разговаривали о другом — о погоде, о ценах, о внуках тёти Зины. Люду не упоминали, будто её и не было.
Серёжа взял меня за руку, когда мы спускались по лестнице.
– Ты как?
– Не знаю, — честно ответила я. — Странно.
– Странно — это хорошо или плохо?
Я подумала.
– Просто странно. Пятнадцать лет молчала, а теперь вот.
Он ничего не сказал. Просто держал руку до самой машины.
Прошло два месяца.
Люда не звонит. Не пишет. Заблокировала меня везде — и в мессенджерах, и в соцсетях. Мама звонит раз в неделю, говорит обо всём, кроме Люды. Только однажды обронила: «Она говорит, ты её опозорила. Что теперь все знают».
Все знают. Пятнадцать лет никто не знал, а теперь — все.
На семейный Новый год меня не позвали. Серёжа предложил поехать вдвоём куда-нибудь — может, в Питер или на дачу к его родителям. Я согласилась.
Мама передала через тётю Зину: «Скажи Римме, что она бессердечная. Люда плачет каждый день».
Люда плачет. А я пятнадцать лет плакала над каждым переводом, каждым «отдам на следующей неделе», каждым враньём про срочность и край.
Странное ощущение — жить без этого. Без ожидания звонка, без подсчёта, хватит ли до зарплаты, если отдать ей. Без вины за то, что у меня есть, а у неё — «сложные обстоятельства».
Впервые за пятнадцать лет я не думаю, где взять денег на чужие нужды.
Говорят, я стала изгоем. Может, и стала.
Но почему-то мне спится спокойнее, чем раньше.
Перегнула я тогда, при маме? Или пятнадцать лет — это достаточно, чтобы сказать «хватит»?
Мнение автора может не совпадать с позицией редакции. История основана на реальных событиях, имена изменены.