Это случилось утром, в самый обыкновенный вторник, когда ничего плохого, по идее, произойти не должно. Я просто сняла с себя ночную рубашку, аккуратно свернула её, добавила туда же полотенце и наволочку и понесла в ванную. В ту самую, большую, где новая машинка, белая, с дисплеем и кнопками, которые я до сих пор боюсь нажимать не так.
И вот тут он и сказал.
Не крикнул, не накричал. Сказал спокойно, между глотком кофе и просмотром новостей в телефоне.
Мам, у тебя же своя стиралка, не трогай нашу.
Сказал сын. Мой Андрей. Тот самый, которого я когда-то носила на руках с температурой под сорок, спала сидя, потому что он кашлял, и боялась даже дышать громко, чтобы не разбудить.
Я стояла с этим бельём, как дура, и не сразу поняла, что он вообще обращается ко мне.
Наша.
Своя.
Я посмотрела на машинку. Потом на Андрея. Потом на его жену Леру, которая сидела за столом, листала что-то в телефоне и делала вид, что это вообще не её касается.
А у меня вдруг внутри как щёлкнуло. Не больно даже. Пусто.
Потому что если у тебя есть «своя» стиралка в доме сына, значит, ты не мать. Ты квартирант с расширенным функционалом.
Я ничего не сказала. Это, знаете, самое страшное. Когда хочется сказать многое, а выходит только кивок. Я взяла бельё и пошла в кладовку. Там стоит моя машинка. Старая, шумная, жёлтая от времени. Андрей когда-то сказал: «Мам, мы тебе специально отдельную поставим, чтобы тебе удобно было». Удобно, да. Очень.
Пока она стирала, грохоча так, будто внутри кирпичи, я сидела на табуретке и вспоминала.
Как мы с Андреем жили вдвоём. Как я тянула его после развода. Как брала подработки, проверяла тетрадки по ночам, как продала свою двушку, чтобы помочь им с первым взносом по ипотеке. Тогда он говорил: «Мам, это же наш общий дом».
Общий.
Теперь у них «наша» машинка, а у меня «своя».
В тот день я вдруг заметила всё.
Как Лера подписывает контейнеры на кухне.
Как мои продукты стоят отдельно, на нижней полке.
Как моё полотенце висит отдельно, «чтобы не путаться».
Я не путалась. Я исчезала.
Вечером позвонила Нина Сергеевна, соседка. Та самая, с которой мы когда-то на лавочке сидели.
– Галя, ты чего голос потеряла?
– Ничего, – говорю. – Просто тихо стало.
Она помолчала и сказала:
– Тихо бывает перед тем, как уходят.
Этой ночью я не спала. Лежала и смотрела в потолок своей маленькой комнаты. Слушала, как за стеной смеются, как Андрей говорит Лере: «Мамка опять машинку свою включила, гремит как трактор».
Мамка.
Утром я встала раньше всех. Собрала документы. Те самые, по которым квартира была продана. По которым деньги ушли им. Нашла расписку. Нашла договор.
И вдруг поняла: я же не нищая. Я просто позволила себя так назвать.
Через неделю я уехала. Сняла маленькую квартиру. Не новую, зато отдельную. Купила себе нормальную стиральную машинку. Не общую. Потому что я в ней стираю одна.
Андрей приехал через месяц. Стоял в дверях, растерянный.
– Мам, ты чего так… без предупреждения?
– А ты меня когда-нибудь предупреждал, что я лишняя?
Он молчал. Потому что возразить было нечего.
Сейчас мы видимся. Иногда. Я к нему прихожу. В гости. И знаете что?
Я больше ничего не стираю у них.
Мне не нужно.
Потому что меня снова всё есть.
А вы когда-нибудь слышали фразу, после которой поняли, что вас уже списали? Напишите, не молчите. Оцените рассказ и сохраните, если он отозвался.