— Мама, ты чего с сумками? — Рома замер в дверях, глядя на Евгению Генриховну, которая стояла на пороге с тремя огромными баулами.
— Ромочка, у меня труба лопнула! Вчера вечером, представляешь? Вся ванная в воде, соседи снизу уже скандал закатили. Мастера сказали — минимум неделя на ремонт, — свекровь уже протискивалась в прихожую, таща за собой сумки.
Рита выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем. Сердце ухнуло вниз. Она прекрасно знала, что значат эти сумки воскресным утром.
— Евгения Генриховна, а разве нельзя в гостинице? — она старалась говорить спокойно, но голос предательски дрожал.
— В гостинице? — свекровь обернулась с таким видом, будто Рита предложила ей ночевать на вокзале. — Рома, ты слышал? Твоя жена предлагает твоей матери снимать гостиницу, когда у родного сына однокомнатная квартира пустует!
— Рит, ну что ты, правда, — Рома виноватым взглядом посмотрел на жену. — Неделя же всего. Потерпим.
Потерпим. Это слово Рита слышала уже четыре года их брака. Потерпи, мама просто волнуется. Потерпи, у нее характер такой. Потерпи, она же не со зла.
— Рома, у нас тут двадцать восемь квадратов на двоих еле хватает, — Рита говорила тихо, но каждое слово отдавалось болью в висках. — Где она спать будет?
— Ромочка на диване устроится, а я с тобой, милая, — Евгения Генриховна уже снимала пальто, развешивая его в шкафу поверх куртки Риты. — Мы же с невесткой подружки, правда?
Рита сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Подружки. Четыре года назад на свадьбе Евгения Генриховна плакала и говорила, что отдает сына в чужие руки. А через месяц начала названивать по три раза на день с советами — как готовить борщ, как стирать рубашки Ромы, как правильно убираться.
— Хорошо, — выдохнула Рита и вернулась на кухню.
За спиной она слышала, как свекровь уже распоряжается:
— Ромочка, поставь сумку в комнату, аккуратнее! А эту — на балкон, там вещи для стирки. Я посмотрела — у Риты порошок какой-то дешевый, я свой привезла, нормальный.
Рита стояла у окна и смотрела на февральскую слякоть за окном. Еще утром она планировала спокойное воскресенье — сериал, обед вдвоем с Ромой, может быть, прогулка в парк. Теперь все летело к чертям.
— Рит, ты чего? — Рома обнял ее за плечи.
— Ничего, — она высвободилась из его объятий. — Пойду застелю диван.
Первый день прошел в напряженной тишине. Евгения Генриховна обосновалась в квартире, как генерал на захваченной территории. К обеду она уже успела переставить кастрюли в шкафу («так удобнее, Рита, поверь моему опыту»), перемыть плиту («у вас тут жир въелся, я специальное средство привезла») и вынести мусор, громко вздыхая, что пакеты «уже третий день стоят».
— Я сегодня хотела сама вынести, — Рита стояла в дверях кухни, наблюдая, как свекровь моет посуду.
— А я уже вынесла, видишь. Не привыкла я в грязи жить, — Евгения Генриховна даже не обернулась.
— У нас не грязь!
— Ну-ну, дорогая. Я же ничего плохого не сказала.
Вечером Рита попыталась поговорить с Ромой. Они сидели на балконе, куда Евгения Генриховна пока не добралась со своими «улучшениями».
— Рома, я не выдержу, — Рита смотрела на него умоляюще. — Неделя — это слишком долго. Может, ты сам поговоришь с ней? Скажешь, что нам тесно?
— Рит, да ладно тебе, — Рома закурил, выпуская дым в морозный воздух. — Мама же не нарочно. У нее реально труба лопнула. Куда ей еще податься?
— К соседке той, с третьего этажа. Она всегда говорила, что готова помочь.
— Лидии Николаевне? Да у нее самой сын с невесткой живет. Какая там помощь.
— Тогда пусть правда в гостиницу, я готова оплатить!
Рома резко обернулся:
— Ты чего несешь? Собственную мать в гостиницу? Рит, я тебя не узнаю. Раньше ты была добрее.
Добрее. Рита хотела швырнуть в него чем-нибудь. Четыре года она была «доброй» — терпела неожиданные визиты свекрови, ее критику, постоянные сравнения с бывшими одноклассницами Ромы («А Машенька Комарова уже второго родила, а вы все откладываете»). Она улыбалась и кивала, когда Евгения Генриховна перекладывала вещи в их шкафу и выбрасывала «ненужную ерунду» — статуэтки, которые Рита привезла из поездок, книги, которые ей дарили друзья.
— Забудь, — бросила Рита и ушла в комнату.
На диване уже разложила свои вещи свекровь. Кровать застелена ее постельным бельем — с какими-то розочками, которое пахло нафталином и старостью. Рита легла, отвернувшись к стене.
Через минуту в комнату зашла Евгения Генриховна. Она долго укладывалась, шурша пакетами, что-то бормоча себе под нос. Потом вздохнула:
— Знаешь, Рита, я понимаю, что тебе неудобно. Но потерпи немножко. Я ведь не специально.
Рита промолчала. Говорить что-то было бесполезно.
***
Понедельник начался с того, что Рита проспала. Будильник не прозвенел — оказалось, Евгения Генриховна выключила его ночью, «потому что очень громко, я же рядом сплю».
— Я на работу опаздываю! — Рита метнулась в ванную, но дверь оказалась закрыта.
— Минуточку, дорогая, я умываюсь! — раздался голос свекрови.
Пятнадцать минут. Евгения Генриховна провела в ванной пятнадцать минут, пока Рита нервно топталась у двери, глядя на часы. Когда она наконец вырвалась из квартиры, Рома уже уехал на работу, даже не попрощавшись.
В спортклубе ее встретила подруга Вера, коллега по работе. Они вместе дежурили на ресепшене, проверяя абонементы посетителей.
— Ты чего такая помятая? — Вера оценивающе посмотрела на Риту.
— Свекровь приехала, — Рита упала на стул. — На неделю.
— О господи. Та самая?
— Та самая.
Вера сочувственно хмыкнула. Она была замужем пять лет, и ее собственная свекровь жила в другом городе — редкая удача, как говорила сама Вера.
— Слушай, а ты пробовала с ней по-нормальному поговорить? — Вера разложила журнал посещений. — Ну, объяснить, что тебе некомфортно?
— Пробовала. Четыре года пробую. Она делает вид, что не понимает.
— Тогда жестче надо. Скажи Роме, пусть он границы обозначит.
Рита горько усмехнулась. Рома и границы — несовместимые понятия, когда дело касалось матери.
Вечером, вернувшись домой, Рита обнаружила, что обед уже приготовлен. На плите стояли три кастрюли — с супом, гречкой и какими-то котлетами.
— Я решила тебя порадовать, — Евгения Генриховна гордо показала на стол. — Приготовила любимое Ромочки. Он обожает мои котлеты с манкой.
— Я планировала сделать рыбу, — Рита посмотрела на холодильник, где лежала свежая форель, купленная накануне. — Рома и я давно не ели рыбу.
— Рыбу? — свекровь скривилась. — Рома терпеть не может рыбу. Я его с детства приучала к нормальной еде.
— Он любит рыбу! Мы вместе выбирали в магазине!
— Милая, я тридцать лет своего сына растила, мне виднее, что он любит.
Рита почувствовала, как внутри все сжимается в тугой узел. Хотелось кричать, швырять эти проклятые кастрюли, выгнать Евгению Генриховну вон. Но вместо этого она молча прошла в комнату и легла на кровать, уткнувшись лицом в подушку.
Рома пришел в восемь вечера, усталый и грязный после работы. Он поел котлеты, похвалил мать, потом скользнул взглядом по Рите:
— Ты чего не ешь?
— Не хочу.
— Ну как хочешь.
Вечером, когда Евгения Генриховна наконец улеглась спать, Рита попыталась еще раз поговорить с мужем. Они сидели на кухне, и Рита тихо, чтобы не разбудить свекровь, говорила:
— Рома, я правда не могу так. Она все переделала по-своему. Мои вещи, мои планы — ничего не осталось.
— Рит, ты преувеличиваешь, — Рома зевнул. — Мама просто хочет помочь.
— Она хочет контролировать!
— Тише, она услышит.
— Пусть слышит! Это наша квартира, наша жизнь!
Рома посмотрел на нее с раздражением:
— Наша? Рит, это съемная квартира, между прочим. И половину оплачиваю я. Так что не переходи на крик, ладно? Мама скоро уедет, и все наладится.
Он ушел в комнату, оставив Риту одну на кухне. Она сидела, обхватив руками колени, и смотрела в темное окно. За стеклом мела февральская метель, и казалось, что весь мир сузился до этой маленькой квартиры, где ей больше нет места.
***
Среда. Третий день. Рита просыпалась с тяжелой головой и ощущением, что стены давят. Евгения Генриховна уже хозяйничала на кухне, громыхая посудой и напевая что-то себе под нос.
— Доброе утро, дорогая, — свекровь обернулась с улыбкой. — Я тут решила твой холодильник разобрать. У вас половина продуктов просрочена! Рита, ну как так можно?
— Какие продукты? — Рита подошла к холодильнику и обомлела. На столе лежала куча йогуртов, сыра, овощей. — Евгения Генриховна, это все свежее! Я позавчера покупала!
— Дорогая, посмотри на даты. Вот йогурт — годен до пятнадцатого, а сегодня уже десятое. Осталось пять дней!
— Пять дней — это нормально!
— Я не привыкла питаться просрочкой, — свекровь поджала губы. — Рома тоже не должен. Я купила свежее, вот, смотри.
На другом конце стола красовались новые продукты — те же самые йогурты, тот же сыр. Рита чувствовала, как внутри закипает. Она потратила вчера половину зарплаты на продукты, планировала питание на неделю вперед. А теперь все выброшено.
— Вы не имели права, — голос Риты дрожал.
— Милая, я о вашем здоровье забочусь.
— Это не ваше дело!
— Как это не мое? Рома — мой сын!
— А я — его жена! Откуда я вас столько наглости, что вы в чужом доме командуете?
Они стояли напротив друг друга, и Рита видела в глазах свекрови холодную решимость. Евгения Генриховна не собиралась отступать. Никогда.
На работе Рита едва сдерживала слезы. Вера, увидев ее лицо, сразу поняла:
— Совсем плохо?
— Хуже некуда, — Рита рассказала про холодильник, про выброшенные продукты, про то, как Рома вечером снова встал на сторону матери.
— Слушай, а может, правда, попросить ее уехать? — Вера задумчиво посмотрела на Риту. — Ну, скажи прямо — мол, Евгения Генриховна, нам правда тесно. Без обид, но давайте вы найдете другой вариант.
— Я боюсь.
— Чего?
— Что она обидится. Что Рома обидится. Что все станет еще хуже.
Вера вздохнула:
— Рит, хуже уже некуда. Ты посмотри на себя — за три дня превратилась в тень. Надо что-то делать.
Рита знала, что подруга права. Но каждый раз, когда она представляла разговор с Евгенией Генриховной, внутри все сжималось от страха.
Вечером случилось то, чего Рита боялась больше всего. Она вернулась с работы и застала на кухне свекровь в слезах.
— Что случилось? — Рита замерла в дверях.
— Ничего, ничего, — Евгения Генриховна шмыгала носом. — Просто... я же вижу, что вам мешаю. Может, мне правда уехать?
Рита почувствовала укол вины. Черт. Вот оно, классическое манипулирование.
— Евгения Генриховна, при чем тут это...
— Нет-нет, я все понимаю. Молодым хочется побыть вдвоем. А тут старуха под ногами путается.
— Я так не говорила!
— Не говорила, но думаешь же.
В этот момент вернулся Рома. Увидел мать в слезах, бросил на Риту гневный взгляд:
— Что ты ей сказала?
— Ничего я не говорила!
— Мама плачет!
— Рома, она манипулирует!
— Как ты смеешь! — Рома шагнул к Рите. — Это моя мать! Она из-за лопнувшей трубы к нам приехала, а ты устраиваешь ей скандалы!
— Я не устраиваю скандалы! Я просто хочу жить нормально!
— Нормально — это без моей матери?
— Нормально — это когда меня спрашивают, прежде чем выбросить мои продукты!
Евгения Генриховна всхлипнула громче. Рома обнял мать за плечи:
— Мам, не слушай ее. Живи сколько нужно.
Рита стояла и смотрела на них — на мужа и свекровь, обнявшихся посреди кухни. Она была лишней. В собственном доме.
Не говоря ни слова, Рита прошла в комнату, взяла телефон и написала Вере: «Мне кажется, я схожу с ума».
Ответ пришел через минуту: «Держись. Поговори с ним завтра, когда успокоится. Ты не виновата».
Но Рита чувствовала себя виноватой. Виноватой в том, что не может терпеть. Виноватой в том, что хочет жить своей жизнью. Виноватой в том, что вышла замуж за маменькиного сынка.
***
Пятница. Неделя должна была закончиться, но вечером в четверг Евгения Генриховна объявила, что мастера сказали — ремонт затянется еще на две недели. Минимум.
— Как на две недели? — Рита почувствовала, что земля уходит из-под ног.
— А что я могу поделать? — свекровь развела руками. — Они трубы меняют во всем стояке. Говорят, технология такая.
Рита посмотрела на Рому. Тот виновато отвел взгляд.
— Мам, может, правда, к Лидии Николаевне? Ну хоть на время?
— Ромочка, ты что! У нее там ремонт как раз начался, штукатурка, пыль. Как я там жить буду?
— Тогда в гостиницу, — твердо сказала Рита. — Мы оплатим.
Евгения Генриховна оскорбленно поджала губы:
— Значит, вы меня выгоняете.
— Никто не выгоняет! Просто нам правда тесно!
— Понятно. Буду знать, что сыну с невесткой мешаю.
Она демонстративно встала и ушла в комнату. Рома бросил на Риту злой взгляд и пошел успокаивать мать.
Рита осталась на кухне одна. Две недели. Еще четырнадцать дней этого кошмара. Она не выдержит.
В субботу утром случилось то, что окончательно переполнило чашу терпения. Рита собиралась на работу — у них была большая детская спортивная программа, где она отвечала за регистрацию участников. Важное мероприятие, к которому готовились месяц.
Евгения Генриховна позвонила Роме на работу. Рита услышала разговор краем уха:
— Ромочка, мне плохо. Давление поднялось. Приезжай, пожалуйста.
— Мам, я на работе!
— Ну хоть Риту пришли!
Рома позвонил Рите. Голос был напряженный:
— Рит, мама плохо себя чувствует. Давление. Съезди, посмотри на нее.
— Рома, у меня соревнования сегодня! Я не могу!
— Как не можешь? Ей плохо!
— Пусть вызовет врача!
— Рита, ты чего? Это моя мать!
— А у меня работа! Ответственность! Я не могу бросить сто детей из-за того, что у твоей матери поднялось давление!
— То есть работа важнее здоровья моей матери?
— Рома, она манипулирует! Ей ничего не болит!
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я четыре года это вижу! Каждый раз, когда ей что-то не нравится, у нее начинается давление, голова, сердце!
Рома бросил трубку. Рита стояла посреди спортзала, сжимая телефон. Вокруг бегали дети, родители что-то спрашивали, начальница Лариса Павловна делала последние распоряжения. А Рита чувствовала, как внутри все рушится.
Вера подошла сбоку:
— Что случилось?
— Свекровь заболела. Типа.
— И что ты будешь делать?
— Работать, — твердо сказала Рита. — Сегодня я буду работать.
Мероприятие прошло отлично. Дети были счастливы, родители довольны, начальница похвалила Риту за организацию. Но внутри у Риты был холод. Она знала, что дома ее ждет скандал.
Она не ошиблась. Вернувшись в десять вечера, Рита застала Рому мрачнее тучи и Евгению Генриховну с красными глазами.
— Где ты была? — Рома встал навстречу.
— На работе. Я же говорила.
— Моей матери было плохо!
— И как она? — Рита посмотрела на свекровь. — Врача вызывали?
Евгения Генриховна всхлипнула:
— Не нужен мне врач. Само прошло.
— Вот видишь, — Рита повернулась к Роме. — Само прошло. Потому что ничего и не было.
— Как ты можешь! — Рома схватил Риту за руку. — Она могла умереть, а ты на работе развлекалась!
Что-то внутри Риты щелкнуло. Все терпение, весь страх, вся попытка сохранить мир — все разлетелось в щепки.
— Откуда у вас столько наглости, что вы в чужом доме командуете?! — она кричала, и ей было все равно, что соседи услышат. — Это моя квартира! Моя жизнь! Моя работа! А вы ведете себя так, будто я тут никто!
— Рита! — Рома попытался ее остановить, но она вырвала руку.
— Нет, послушай! Твоя мать выбросила мои продукты, переставила мои вещи, готовит то, что хочет она, а не мы! Она звонит тебе и требует, чтобы я бросила работу! И ты — ты всегда на ее стороне!
— Она моя мать!
— А я твоя жена! Или это уже не важно?!
Евгения Генриховна зарыдала в голос. Рома метнулся к ней, обнимая:
— Мам, не слушай. Она просто устала.
Рита смотрела на них и чувствовала, как что-то окончательно ломается внутри. Она тихо, почти спокойно сказала:
— Рома, либо она уезжает завтра, либо... либо мы серьезно поговорим о том, есть ли у нас будущее.
Тишина. Евгения Генриховна перестала плакать, Рома медленно обернулся.
— Ты ставишь ультиматум?
— Я защищаю себя.
— Ты хочешь, чтобы я выгнал родную мать?
— Я хочу, чтобы ты наконец выбрал — кто для тебя важнее.
Рома молчал. Долго. Потом тихо сказал:
— Мне нужно подумать.
Он вышел из квартиры, хлопнув дверью. Рита осталась наедине со свекровью. Евгения Генриховна смотрела на нее с холодной ненавистью:
— Ты разрушаешь мою семью.
— Нет, — Рита покачала головой. — Это вы четыре года разрушали мою.
***
Утро субботы началось с того, что Евгения Генриховна молча собирала вещи. Рома метался между комнатой и кухней, пытаясь что-то сказать, но слова застревали в горле.
— Мам, может, не надо? — он наконец решился.
— Надо, Ромочка. Я не хочу быть причиной ваших ссор, — свекровь застегивала сумку, не глядя на сына. — Поживу у Лидии Николаевны. Она вчера сама предложила.
Рита стояла у окна, глядя на серое февральское небо. Внутри было пусто. Ни радости, ни облегчения — только усталость.
— Евгения Генриховна, — она обернулась. — Я не хотела, чтобы все так...
— Не надо, — свекровь резко оборвала ее. — Ты получила, что хотела. Я уезжаю.
Она взяла две сумки, Рома подхватил третью. Они вышли, не попрощавшись. Дверь захлопнулась, и Рита осталась одна.
Квартира казалась странно большой. Рита прошлась по комнате — вот диван, который занимала свекровь. Вот кухня, где больше не будет пахнуть ее котлетами. Вот ванная, где она полчаса делала свои процедуры.
Свобода. Рита получила свободу. Но почему так тяжело?
Телефон завибрировал. Вера:
«Как дела? Она уехала?»
«Да. Уехала».
«Ну и отлично! Теперь сможешь наконец отдохнуть».
Отдохнуть. Рита села на диван и обхватила руками колени. Отдых — это когда рядом муж, которому ты доверяешь. А не тот, кто вышел вчера вечером, хлопнув дверью, и до сих пор не вернулся.
Рома пришел в обед. Молчаливый, хмурый. Бросил ключи на стол, прошел на кухню, налил воды.
— Где ты был? — спросила Рита.
— Гулял.
— Всю ночь?
— У Максима ночевал.
Они стояли по разные стороны кухни — он у окна, она у двери. Между ними была пропасть.
— Рома, нам надо поговорить.
— О чем? — он не смотрел на нее.
— О нас. О том, что происходит.
— Ты выгнала мою мать. Вот что происходит.
— Я не выгоняла! Я просто хотела, чтобы она уважала наше пространство!
— Наше? — Рома резко обернулся. — Рита, это съемная квартира. Половину платит моя мать, между прочим.
Рита замерла.
— Что?
— Ты думала, мы сами все оплачиваем? Мама дает нам десять тысяч каждый месяц. На аренду.
— Почему ты мне не говорил?
— Потому что знал, как ты отреагируешь. Именно так — как сейчас.
Рита чувствовала, как мир рушится. Оказывается, даже эта квартира — не совсем их. Даже тут Евгения Генриховна имела свою долю.
— Я не хочу ее денег, — тихо сказала Рита.
— Тогда готовься переезжать в однушку на окраине. Потому что на большее нам не хватит.
— Хорошо. Переедем.
Рома посмотрел на нее с недоверием:
— Серьезно?
— Абсолютно. Я хочу жить в квартире, где решения принимаем мы. Только мы.
Рома долго молчал. Потом вздохнул:
— Мне нужно время подумать, Рита. О нас. О том, что дальше.
— Ты сомневаешься в нас?
— Я сомневаюсь в том, сможем ли мы быть вместе, если ты так относишься к моей семье.
— К твоей семье? — Рита почувствовала, как внутри снова начинает закипать. — Рома, я твоя семья. Четыре года как твоя семья. Но ты всегда выбираешь ее.
— Потому что она моя мать. И это не изменится.
Он взял куртку и снова вышел. Рита осталась одна в пустой квартире.
Вечером она написала Вере: «Она уехала. Но я не уверена, что это победа».
Подруга позвонила сразу:
— Рит, что случилось?
Рита рассказала про деньги, про то, что Рома ушел думать, про то, что она чувствует себя виноватой.
— Погоди, — Вера говорила строго. — Ты ни в чем не виновата. Ты просто защитила свои границы. Это нормально.
— Тогда почему так больно?
— Потому что ты любишь его. Но любовь — это не жертва, Рит. Это партнерство. А партнер должен быть на твоей стороне.
Рита знала, что Вера права. Но знание не делало боль меньше.
Ночь Рита провела одна. Рома вернулся поздно, часа в два. Не включая свет, прошел в комнату и лег на диван — тот самый, где раньше спала его мать. Они не разговаривали.
Рита лежала на кровати, глядя в потолок. За окном выла февральская вьюга. Снег бился в стекло, как будто пытался прорваться внутрь. Она думала о том, как четыре года назад они с Ромой стояли в загсе, счастливые, полные надежд. Евгения Генриховна тогда плакала и говорила: «Береги моего сына».
Но никто не говорил Роме: «Береги свою жену».
Рита повернулась на бок, натянула одеяло выше. Завтра будет новый день. Возможно, они поговорят. Возможно, найдут решение. А возможно — нет.
Свекровь уехала. Конфликт не решен, только отложен. Рома сомневается в их браке. Впереди неизвестность.
Но хотя бы сейчас, в эту ледяную февральскую ночь, Рита могла спать в своей постели, в своей квартире, без чужого присутствия. Она отстояла это право. Пусть ценой трещины в отношениях с мужем, пусть ценой окончательной войны со свекровью.
Она закрыла глаза. Утром будет новый день. И она встретит его, как встречала все эти четыре года — с надеждой, что что-то изменится.
Даже если эта надежда с каждым днем становилась все призрачнее.
Прошло полтора года. Рита думала, что самое страшное позади, когда зазвонил телефон в шесть утра. Незнакомый женский голос: "Простите, вы невестка Евгении Генриховны? Она в реанимации... инсульт. Сын не отвечает на звонки. Она просила найти именно вас. Больше некого..."
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей. Читать 2 часть...