В маленьком домике на окраине Заречья пахло уютом: сушёной мятой, свежевыпеченным хлебом и тем особым ароматом осени, который предвещает долгие холода. Валентина, женщина с добрыми глазами и натруженными руками, заканчивала ревизию в погребе. Ровные ряды банок — маринованные маслята, золотистая кабачковая икра, компоты из антоновки — были её гордостью. Это была не просто еда, это была гарантия того, что они с мужем Алексеем и дочкой-студенткой Машей спокойно переживут зиму.
Тишину двора нарушил непривычный звук: надрывный рев мощного двигателя и хруст гравия. К калитке подкатил белоснежный внедорожник, сияющий в лучах заходящего солнца так ярко, что Валентине пришлось заслониться ладонью.
Из машины вышла Тамара, двоюродная сестра Вали. В норковом манто (в октябре-то!), с массивными золотыми браслетами, которые звенели при каждом движении, она выглядела как инопланетный гость. Следом выбрался её муж Геннадий, мужчина с внушительным животом и лицом человека, который привык, что ему все должны.
— Ой, Валюха! Ну и глухомань! — закричала Тамара, вместо приветствия оглядывая покосившийся забор. — Едва нашли вас по навигатору. Гена говорит: «Зачем едем?», а я отвечаю: «Кровь — не водица! Надо навестить бедных родственников!»
Валентина, растерянно вытирая руки о фартук, вышла навстречу. В душе шевельнулось нехорошее предчувствие. Тамара не объявлялась пять лет — с тех пор, как Геннадий «поднялся» на каких-то государственных тендерах в столице.
— Проходите, раз приехали, — тихо сказала Валя. — Алеша в гараже, сейчас позову.
— Ой, Валюха, какие грибочки! — Тамара уже заглядывала в открытую дверь погреба, потянув носом. — А икра кабачковая есть еще? Тащи! Мы люди простые, хоть и при деньгах, любим домашнее, экологически чистое! У нас в Москве в «Азбуке вкуса» за такую баночку три тысячи дерут, а на вкус — мыло мылом.
Ужин превратился в бенефис гостей. Пока Алексей вежливо слушал рассказы Геннадия о курсе акций и новой яхте, Тамара активно орудовала вилкой.
— Валя, ну прелесть! Дай еще огурчиков. И грузди у тебя — просто отвал башки! — Тамара закидывала в рот гриб за грибом, не замечая, как пустеет уже третья литровая банка. — Мы ведь у вас на недельку задержимся? У Гены дела в области, а в гостиницах тут, небось, клопы. Перекантуемся у своих.
Валентина похолодела. Одна неделя. С таким аппетитом и таким пренебрежением к чужому труду.
— Мы не ждали гостей, Тамара. Маша на выходные приедет, места мало...
— Ой, да брось! В тесноте, да не в обиде! — Тамара махнула рукой, сверкнув бриллиантом. — Мы же не чужие люди. Мы вам, может, потом тоже... подсобим.
Весь вечер Валентина только и успевала бегать в погреб. Гости ели так, будто их не кормили в их элитных ресторанах месяцами. Домашняя колбаса, прибереженная к праздникам, исчезла в одно мгновение. Сало, которое Алексей солил по особому рецепту, Тамара мазала на хлеб толстыми ломтями, приговаривая: «Ой, прощай, талия, но устоять невозможно!».
Когда поздно ночью Валя наконец прилегла, она чувствовала себя опустошенной.
— Лёш, они же всё съедят, — прошептала она мужу. — Это же наш запас на зиму. Маше сумки собирать надо в город...
— Ну не выгонять же их, Валь, — вздохнул Алексей. — Родственники всё-таки. Потерпи. Может, и правда помогут Машке с практикой в Москве, Тамара же обещала.
Валентина закрыла глаза, но перед ней стояли пустые полки погреба. Она еще не знала, что эта неделя станет испытанием не только для её терпения, но и для её веры в людей.
К третьему дню пребывания родственников дом Валентины и Алексея перестал принадлежать им самим. Утро теперь начиналось не с пения птиц или бодрого ворчания старого чайника, а с капризного голоса Тамары, который разносился из спальни на втором этаже — единственной комнаты с нормальной кроватью, которую хозяева, разумеется, уступили гостям.
— Валя! Валюша! — кричала Тамара, спускаясь по лестнице в шелковом халате с перьями, который смотрелся на фоне скромных ситцевых занавесок как экзотическая птица в курятнике. — А что, творожка домашнего нет? Я видела вчера, ты у соседки брала. Сделай мне с медом и орешками, только чтобы мед был не засахаренный, а то у меня десны чувствительные!
Валентина, уже успевшая сбегать в сарай и подоить козу (свою кормилицу, чьё молоко обычно шло на продажу в город), молча поставила на стол миску. Внутри всё клокотало.
Геннадий появился чуть позже. Он занял всё пространство кухни, развалившись на табурете, который жалобно стонал под его весом.
— Слышь, Алексей, — обратился он к хозяину дома, который как раз зашел умыться после работы во дворе. — У вас тут в деревне развлечений — кот наплакал. Хотел на рыбалку сходить, так снасти у тебя, извини, доисторические. Стыдно в руки взять. Я привык на углепластик ловить, с эхолотом. А это что? Бамбук?
Алексей, человек немногословный и крепкий, лишь сжал челюсти так, что на щеках заходили желваки.
— Рыбе, Гена, всё равно, какой пластик. Она червяка видит.
— Ну-ну, философия бедных, — хохотнул Геннадий, вскрывая банку тушенки, которую Валентина берегла для Машиного похода в горы. — Слушай, а где у вас тут самогон хороший? Тамара говорит, ты у деда какого-то брал на меду. Тащи, продегустируем под яичницу.
Неделя превратилась в бесконечный марафон обслуживания. Тамара и Геннадий вели себя так, будто находились в отеле «все включено», причём отель этот был обязан им по факту их существования. Они не предлагали денег на продукты, не помогали по хозяйству и даже не убирали за собой посуду.
— Ой, Валь, ты не представляешь, какой у нас стресс в Москве! — Тамара лежала в гамаке, который Алексей натянул в саду, и наблюдала, как Валентина окучивает поздние грядки. — Интриги, проверки, зависть... Я вот смотрю на тебя и завидую. Копаешься в земле, голова ни о чем не болит. Красота! Кстати, ты вчера закрыла погреб? Я ночью спускалась, хотела яблочка мочёного, еле нашла. Ты бы там лампочку поярче вкрутила, а то голову сломать можно.
Валентина выпрямилась, вытирая пот со лба грязным предплечьем.
— Тамара, а ты не заметила, что за эти три дня вы съели больше, чем мы с Лёшей за месяц? Те грибы, что ты на завтрак открываешь, я всё лето собирала. Каждую лисичку, каждый боровичок в лесу выхаживала...
— Ой, ну началось! — Тамара притворно надула губы. — Валя, ну мы же семья! Неужели тебе жалко для сестры пары банок огурцов? Мы же тебе не просто так приехали, мы... мы связи имеем. Вот Машка твоя доучится, приедет в Москву, кто ей поможет? Чужие люди? Нет, мы пристроим. А ты из-за банки икры кабачковой мелочишься. Фу, как некрасиво.
Слово «Москва» и «будущее Маши» действовали на Валентину как заклинание. Она снова замолкала и шла на кухню — чистить, резать, жарить.
К четвергу запасы в погребе таяли с пугающей скоростью. Геннадий открывал консервацию одну за другой: попробует ложку, скажет: «Соли маловато», и оставляет банку заветриваться на столе. Валентина с болью в сердце смотрела, как труд её рук летит в помойное ведро. Алексей старался больше времени проводить в гараже или в лесу, лишь бы не видеть самодовольного лица свояка.
Но апогеем стал приезд Маши. Дочь приехала на выходные, усталая после зачетов, рассчитывая на мамины пироги и тишину.
— О, племяшка приехала! — Геннадий окинул девушку оценивающим взглядом. — Ну что, студентка, всё в обносках ходишь? Вот Тамарка моя в твои годы уже в норке щеголяла. Учись, пока мы добрые, может, подскажем, как в жизни устроиться.
Маша зашла на кухню и увидела гору грязной посуды, пустые банки и изможденное лицо матери.
— Мам, это что такое? — прошептала она. — Почему они здесь распоряжаются?
— Тише, Машенька, — шикнула Валя. — Они гости. Родня. Потерпи еще немного, они скоро уедут.
Вечером того же дня Тамара устроила «ревизию» в шкафу Валентины.
— Валь, ну это же кошмар! Эту кофту еще Горбачев видел? — Она выудила старый, но любимый шерстяной кардиган Валентины. — Слушай, я тебе подарю что-нибудь из своего... потом. Когда старое буду раздавать. А это — только на огородное пугало.
За ужином Геннадий расщедрился на обещания.
— Ты, Леха, мужик справный, но забитый. Вот закончу я проект, может, позову тебя в Москву... охранником в мой новый офис. Будешь в тепле сидеть, в мониторы пялиться. Зарплата будет — ого! Ну, для вас — ого.
Алексей медленно положил вилку.
— Спасибо, Гена. Но я привык на своей земле. И руками работать, а не в мониторы пялиться.
— Гордые вы все тут, — хмыкнул Геннадий, накладывая себе четвертую порцию домашней буженины. — Только гордостью сыт не будешь. Ты, Валя, икры-то еще неси. И баночку варенья того, малинового, — Гена любит сладенькое на ночь.
Валентина спускалась в погреб, и слезы капали в темноту. Полки, которые еще неделю назад ломились от припасов, теперь зияли пустотами. Утром она обнаружила, что Геннадий, решив «пожарить шашлычок», пустил на дрова старые яблоневые плашки, которые Алексей сушил два года для резьбы по дереву.
Атмосфера в доме накалилась до предела. Даже воздух казался липким от фальши и неблагодарности. Гости занимали всё пространство, их голоса перекрывали всё живое, а их эгоизм не знал границ. Тамара уже начала присматривать, что из «деревенского винтажа» (старая бабушкина прялка и чугунки) можно забрать в Москву для интерьера.
— Ну, Валюха, завтра отчаливаем! — объявила Тамара на седьмой день. — Дела не ждут. Да и тесновато у вас, конечно, если честно. Диван этот в гостиной... Леха, он так скрипит, что у Гены бессонница началась. Сервис, конечно, ненавязчивый, — она звонко рассмеялась своей шутке.
Валентина почувствовала облегчение, смешанное с горечью. Она уже представляла, как завтра вымоет дом, проветрит комнаты от запаха дорогих и едких духов Тамары и попробует спасти те крохи припасов, что остались. Она и представить не могла, какой «сюрприз» приготовят родственники на прощание.
Утро отъезда выдалось хмурым и суетливым. Небо затянуло свинцовыми тучами, словно сама природа сочувствовала опустошенному дому Валентины. В воздухе висело напряжение, густое, как тот самый домашний кисель, который Тамара вчера выпила прямо из кастрюли, даже не потрудившись налить в стакан.
Геннадий и Алексей таскали сумки к белоснежному внедорожнику. К удивлению хозяев, сумок стало в два раза больше, чем по приезде. Из багажника сиротливо выглядывало горлышко трехлитровой банки с последними маринованными огурцами и край той самой бабушкиной прялки, которую Тамара все-таки уговорила «подарить для дизайна».
— Ну что, Валюха, — Тамара стояла на крыльце, затягивая пояс на своем манто и поправляя безупречную укладку. — Нагостились мы у вас. Воздух тут, конечно, чистый, но скучно — зубы сводит. И сервис твой, подруга, подтянуть надо. Подушки перьевые — это же прошлый век! У меня после них шея болит, придется к остеопату записываться.
Валентина стояла рядом, скрестив руки на груди, словно защищаясь от колючих слов сестры. Она молчала. Внутри неё словно что-то выгорело. Она смотрела на пустой огород, на вытоптанную Геннадием клумбу с поздними астрами и чувствовала только бесконечную усталость.
Алексей подошел к ним, вытирая руки ветошью. Его лицо было непроницаемым, как гранитная глыба.
— Машина готова, Гена. Можете ехать, пока дождь не размыл дорогу у ручья.
— Да, пора, — Геннадий хлопнул Алексея по плечу так сильно, что тот едва пошатнулся. — Ну, бывай, фермер. Не поминай лихом. Мы люди широкой души, зла не помним. Хоть и тесновато у вас, и диван этот... Скрипит, зараза, как потерпевшее судно. Спать невозможно! Ты бы хоть маслом его смазал, что ли.
Тамара вдруг всплеснула руками, картинно прижав ладонь к груди.
— Ой! Чуть не забыла! Валя, мы же вам гостинец приготовили. Не гоже с пустыми руками из такого гостеприимного дома уезжать.
Она нырнула в салон автомобиля и выудила оттуда большую, некогда дорогую на вид коробку конфет «Ассорти». Золотистая фольга на буквах местами облупилась, а уголки картона были слегка замяты, будто коробка долго путешествовала в багажнике или под сиденьем.
— Вот, держите! — Тамара с сияющей улыбкой впихнула коробку в руки опешившей Валентине. — Элитные! В Москве такие в закрытых бутиках продают. Шоколад — настоящий, бельгийский, не то что ваша «Аленка» из сельпо.
Валентина машинально приняла подарок. Коробка была на удивление легкой.
— Спасибо, Тамара... Не стоило.
— Да ладно, чего там! — Тамара уже садилась в машину, грациозно подбирая полы манто. — Правда, там срок годности месяц назад вышел, но что им будет? Это же шоколад! Он как хорошее вино — с годами только благороднее становится. Не выбрасывать же добро, правда? А вам в деревне всё сойдет, вы народ неизбалованный. Главное — внимание!
Дверь захлопнулась с глухим, дорогим звуком. Мощный двигатель взревел, и внедорожник, обдав хозяев облаком сизого дыма и брызгами грязи, рванул с места.
Валентина и Алексей еще долго стояли у калитки, глядя вслед удаляющимся красным огням, пока тишина снова не сомкнулась над Заречьем.
— Пошли в дом, — глухо сказал Алексей. — Холодно.
На кухне было непривычно тихо, но эта тишина не приносила покоя. Всюду виднелись следы «нашествия»: липкие круги на скатерти, гора немытых фужеров, которые Тамара требовала для сока, крошки хлеба на полу. Но хуже всего был запах — смесь тяжелого парфюма и какого-то застоявшегося пренебрежения.
Валентина положила коробку конфет на стол. Руки её мелко дрожали.
— «В деревне всё сойдет», — прошептала она, и голос её сорвался. — Лёша, ты слышал? «Всё сойдет».
Она решительно сорвала прозрачную пленку с коробки. Та поддалась с сухим, неприятным треском. Когда крышка была снята, Маша, которая всё это время молча сидела в углу, невольно ахнула.
Внутри, в золотистых пластиковых ячейках, конфеты выглядели жалко. Шоколад покрылся густым, седым налетом, похожим на плесень. Но самое страшное было не это. Половина ячеек была пуста. Кто-то — видимо, Тамара или Геннадий в приступе ночного голода — уже вскрывал коробку, надкусывал конфеты и, обнаружив, что они старые и невкусные, бросал их обратно или просто оставлял пустые фантики.
— Они их... они их ели, — Валентина смотрела на это «элитное» подношение, и в её глазах закипали слезы гнева. — Они привезли нам объедки, Лёша. Просроченные объедки в красивой обертке.
— Мам, не плачь, — Маша подошла и обняла мать за плечи. — Они просто пустые люди. Внутри у них такая же просрочка, как в этой коробке.
Алексей подошел к столу, взял одну конфету, покрытую белым налетом, и долго разглядывал её. В его глазах отражалась вся та боль и унижение, которые они терпели целую неделю. Он вспомнил пустой погреб, свои уничтоженные заготовки для резьбы, изможденное лицо жены.
— Знаешь, Валя, — медленно произнес он. — А ведь она права. Нам это «сойдет». Как урок. Чтобы мы больше никогда не открывали дверь тем, кто приходит к нашему костру только для того, чтобы в него плюнуть.
Он взял коробку, вышел на задний двор к мусорной яме и решительным жестом бросил её вниз. Сверху упала охапка гнилой листвы, навсегда скрывая золотистый блеск «элитного» подарка.
Валентина в это время стояла у окна. Она видела, как по стеклу поползли первые капли дождя. Она знала, что завтра ей придется идти в магазин и на последние деньги покупать то, что раньше было в изобилии в её погребе. Она знала, что зима будет трудной.
Но в этот момент, глядя на пустую дорогу, она почувствовала странную, острую ясность.
— Маша, — позвала она дочь. — Доставай муку. И ту заначку с сушеными яблоками, что я спрятала на чердаке. Будем печь пирог. Настоящий. Наш.
Вечер опустился на дом. В печи затрещали дрова — настоящие, березовые, а не элитные обломки. Запах выпечки начал медленно вытеснять приторный дух чужих духов.
Однако Валентина не знала, что история на этом не закончилась. Тамара, уезжая, оставила в доме не только коробку конфет. В спешке она забыла на прикроватной тумбочке маленькую записную книжку в кожаном переплете, в которой вела свои «дела». И то, что Валентина найдет в ней на следующее утро, заставит её сердце биться в десять раз быстрее.
На следующее утро дом казался просторнее, но холоднее. Валентина проснулась на рассвете, по привычке собираясь готовить завтрак на пятерых, но вовремя осеклась. На кухне было пусто. Тишина больше не давила, она лечила.
Поднимаясь в гостевую спальню, чтобы сменить постельное белье и выветрить душный запах «столичной жизни», Валя увидела её. Маленькая записная книжка в переплете из мягкой кожи валялась под кроватью, едва заметная в тени. Видимо, Тамара уронила её, когда в спешке застегивала чемодан.
Валентина присела на край кровати. Она не была из тех, кто любит совать нос в чужие дела, но книжка сама раскрылась на последней странице. Глаза Вали пробежали по строчкам, и дыхание перехватило. Это был не просто дневник, это был список долгов и график платежей.
«Генке отказали в кредите. Счета заблокированы. Если не закроем вопрос с тендером до конца месяца — конфискуют всё: и дом на Рублевке, и машину. Поездка к Вальке — последний шанс затаиться, пока адвокаты тянут время. Боже, как тут воняет навозом, но зато бесплатно кормят...»
Ниже шли расчеты: сколько стоит продажа «того самого» манто и почем можно сдать в ломбард бабушкины кольца. Валентина почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Вся эта спесь, всё это золото, бриллианты и разговоры о яхтах были лишь декорацией. Пышным фасадом, за которым скрывались руины. Они приехали не «навещать бедных родственников», они приехали прятаться, объедая тех, кого презирали, просто чтобы сэкономить на еде и жилье.
— Валь, ты чего там застряла? — голос Алексея из коридора заставил её вздрогнуть.
Она протянула мужу книжку. Алексей читал долго, шевеля губами. Его лицо, обычно суровое, вдруг смягчилось. Он не злорадствовал. Он просто вздохнул.
— Вот оно как, значит. Приехали с голодными желудками и еще более голодными душами. А мы-то, Валя, переживали за грибы.
— Лёш, — Валя посмотрела на него снизу вверх. — Она же написала: «бесплатно кормят». Они ведь ни копейки не оставили, только те конфеты... которые даже доесть не соизволили. Как можно быть такими?
— Можно, Валь. Когда изнутри всё прогнило, снаружи надо побольше позолоты.
Они вышли во двор. Дождь закончился, и воздух был хрустальным. К ним подошла Маша. Она видела, что родители чем-то взволнованы.
— Мам, пап, я тут подумала... — начала она, но Валя её перебила.
— Дочка, посмотри на это.
Маша быстро просмотрела записи. Её реакция была неожиданной: она рассмеялась.
— Так вот почему она так вцепилась в бабушкину прялку! Она же антикварная, её в городе за приличные деньги можно продать. Она не для дизайна её брала, она её украла, по сути, чтобы выжить.
В этот момент за воротами снова послышался звук мотора. Но на этот раз это был старенький «Уазик» соседа Петровича.
— Эй, Алексеич! — крикнул Петрович, выпрыгивая из кабины. — Тут почтальонша просила передать. Вам письмо из района, заказное. Говорит, важное что-то.
Алексей вскрыл конверт прямо у калитки. Это был официальный ответ из земельного комитета и уведомление от крупного агрохолдинга. Несколько лет назад Алексей подавал заявку на участие в программе возрождения редких сортов плодовых деревьев и сохранение пасек. И вот, наконец, пришло подтверждение: его проект получил грант. Не «миллионы для яхт», но сумма, достаточная для того, чтобы закупить новую технику, расширить сад и, наконец, поставить теплицы, о которых Валя мечтала десять лет.
— Вот тебе и «деревня», — тихо сказал Алексей, показывая бумагу жене. — Будет нам и икра, и грибочки, и Маше на магистратуру хватит. Сами заработаем. Своими руками.
Жизнь в Заречье потекла своим чередом. Через месяц от соседки, у которой в Москве жила дочка, пришли новости: у Геннадия и Тамары действительно всё отобрали. Они переехали в тесную однокомнатную квартиру на окраине, а Геннадий теперь работает не «директором мира», а обычным диспетчером в такси.
Валентина сидела на кухне, закатывая последнюю партию варенья из яблок нового урожая. Погреб снова начал заполняться. Но теперь она знала одну важную вещь: богатство — это не то, что ты можешь выставить напоказ, и не то, чем ты можешь помыкать другими.
Раздался звонок мобильного телефона. На экране высветилось: «Тамара».
Валентина долго смотрела на вибрирующий аппарат. Она могла бы не брать. Могла бы высказать всё про записную книжку, про просроченный шоколад и про украденную прялку. Но она просто провела пальцем по экрану.
— Алло, Валя? — голос Тамары был неузнаваем. В нем не было ни металла, ни пафоса. Он был тонким, дрожащим и очень старым. — Валя... я это... Извиниться хотела. За конфеты. И вообще. Ты знаешь, я записную книжку у вас оставила... Ты её не находила?
Валентина посмотрела на книжку, лежащую на краю стола. В ней были записаны все страхи и падения её сестры.
— Нашла, Тамара. Лежит в целости.
— Ты... ты читала? — в трубке повисла тяжелая тишина.
— Читала.
— Понятно, — выдохнула Тамара. — Значит, теперь ты знаешь, какая я дура. Можешь смеяться. Справедливо.
Валентина посмотрела в окно. В саду Алексей и Маша высаживали новые саженцы яблонь. Молодые деревца тянули тонкие ветки к холодному осеннему солнцу.
— Смеяться я не буду, Тамара, — мягко сказала Валя. — Некогда мне. У нас работы много, грант получили, сад расширяем. А книжку я тебе пришлю почтой. И... Тамара?
— Да?
— Приезжай весной. Только не в гости на всё готовое. Приезжай саженцы белить. Работа тяжелая, спина болеть будет, зато на свежем воздухе. И диван мы починили — больше не скрипит.
На том конце провода послышался всхлип.
— Приеду, Валя. Если пустите — приеду. Я... я ведь даже готовить научилась. Правда, пока только макароны.
Положив трубку, Валентина почувствовала, как с души упал последний камень. Она взяла ту самую коробку «Ассорти», которую так и не выбросила (рука не поднялась оставить на свалке), высыпала прогорклый шоколад в печь и посмотрела, как он вспыхивает синим пламенем. А красивую золотистую коробку она оставила — в ней теперь хранились семена самых лучших, самых крепких цветов, которые расцветут следующей весной.
Настоящее золото всегда требует труда. А то, что дается даром или крадется у близких, всегда превращается в горькую просроченную конфету. Валентина это знала точно. И теперь, глядя на свой оживающий сад, она знала, что их зима будет не просто теплой, а по-настоящему счастливой.
