Утро в элитном жилом комплексе «Аврора» пахло дорогим кофе и свежестью кондиционированного воздуха. Здесь не было места пыли, шуму машин или случайным прохожим. Все было подчинено диктатуре эстетики: панорамные окна, консьерж в ливрее и тишина, которую прерывал разве что тихий шелест шин премиальных авто.
Марина стояла перед зеркалом в прихожей, поправляя шелковый халат цвета пыльной розы. Ее жизнь наконец-то стала такой, о которой она мечтала, листая глянцевые журналы в тесном общежитии десять лет назад. Квартира, выстраданная годами работы в маркетинге и удачным замужеством за Артемом, была ее крепостью. Гордостью. Идеальным пространством, где каждая ваза стояла по линейке, а ковролин в гостиной был настолько белоснежным, что гости невольно задерживали дыхание, прежде чем ступить на него.
Резкий, дребезжащий звонок в дверь разрезал эту тишину, как скальпель. Марина вздрогнула. В «Авроре» не звонили в двери без предупреждения охраны.
Она взглянула на экран видеодомофона и почувствовала, как к горлу подкатывает жаркая волна стыда. На мониторе, на фоне мраморных стен холла, стояла Анна Петровна. Ее мать. В выцветшем ситцевом платье, в старой ветровке, накинутой на плечи, несмотря на июньский зной. В руках она держала старое эмалированное ведро, накрытое пожелтевшей марлей.
Марина рывком открыла дверь, но не для того, чтобы впустить, а чтобы преградить путь.
— Мама? Ты что здесь делаешь в семь утра? — прошипела она, выходя на порог и прикрывая за собой дверь.
Анна Петровна просияла, увидев дочь. Ее лицо, изрезанное морщинками, которые Марина называла «печатью неухоженности», осветилось самой искренней радостью.
— Доченька! Прости, что рано, я на первой электричке, боялась, что солнышко припечет — ягода потечет. Глянь, Мариша, какая уродилась! «Виктория», сладкая, как мед. Только с куста, еще роса не сошла. Внукам витамины, живые, не то что магазинная химия!
Она попыталась протянуть ведро, и Марина невольно взглянула вниз. Руки матери были темными от земли, которая въелась в трещинки кожи, под ногтями виднелась чернота — след вчерашней прополки. А на дне ведра, из-под марли, уже сочился ярко-алый, липкий сок. Капля упала на сияющий керамогранит общего коридора.
Марину передернуло. Ей показалось, что эта капля — пятно на ее безупречной репутации.
— Мама, ты время видела? — голос Марины стал ледяным. — Артем еще спит, дети спят. Мы вчера были на приеме до двух ночи. А ты врываешься с этим... этим ведром!
— Так я тихонечко, на кухне оставлю и уеду, — растерянно пробормотала Анна Петровна, прижимая ведро к себе. — Я же соскучилась, Мариночка. Три месяца не виделись...
— У нас в квартире евроремонт, дизайнерский проект, а ты со своими грядками и землей под ногтями! Не пущу! — Марина сделала шаг назад, в стерильную чистоту своего дома. — Ты посмотри на себя! Натопчешь, песок разнесешь. У нас белый ковролин, мама! Знаешь, сколько стоит клининг такой ворсистости? Больше, чем вся твоя дача!
— Доченька, да я разуюсь у порога... — глаза матери наполнились влагой. — Я же старалась. Каждую ягодку выбирала, чтобы покрупнее...
— Вали обратно на свою дачу, мама! — сорвалась на крик Марина, чувствуя, как внутри закипает необъяснимая злость на эту простоту, которая так мешала ей быть «элитой». — И не позорь меня перед консьержкой этим ведром ржавым! Люди смотрят! Купим мы сами эту клубнику в супермаркете, чистую, в лоточке, где ни одной соринки нет.
— Так она же там пластмассовая, дочка... без души...
— В ней есть главное — гигиена! — Марина схватилась за ручку двери. — Всё, езжай. Деньги на такси переведу, не таскайся с этой тарой по метро.
Дверь захлопнулась с тяжелым, глухим звуком. Щелкнул замок.
Марина прислонилась спиной к холодному дереву, тяжело дыша. Сердце колотилось. Она подошла к окну и через несколько минут увидела, как маленькая фигурка в ситцевом платье выходит из парадного входа. Мать шла медленно, ссутулившись, все еще прижимая к себе ведро. Она присела на дизайнерскую скамейку у фонтана, поставила ягоду на землю и долго смотрела в одну точку.
Потом Анна Петровна встала. Она не пошла к такси. Она направилась к мусорным бакам, скрытым за живой изгородью из туй. Марина затаила дыхание. Мать открыла крышку бака и, помедлив секунду, перевернула ведро. Алая, сочная, выращенная с любовью ягода посыпалась в бездну мусора, смешиваясь с пустыми коробками от доставок и пластиком.
Анна Петровна аккуратно вытерла пустое ведро марлей, сложила её в карман и, не оборачиваясь, побрела в сторону метро.
Марина отошла от окна. Ей должно было стать легче — порядок восстановлен, угроза чистоте миновала. Но в груди почему-то заныло, словно туда попала маленькая заноза.
— Кто там был, Мариш? — из спальни вышел заспанный Артем, потирая плечо.
— Да так... ошиблись дверью, — сухо ответила она, направляясь в ванную. — Иди завтракать, я закажу доставку из «Кофемании».
Она включила воду, смывая невидимую грязь с рук, и старалась не думать о том, что в это самое время где-то в вагоне электрички едет женщина, чьи руки пахнут землей и клубникой, которой больше нет.
Марина еще не знала, что этот день станет началом конца ее «идеального» мира. И что очень скоро она отдала бы все золото мира за то, чтобы снова услышать этот дребезжащий звонок и увидеть на пороге маму с ржавым ведром.
Прошла неделя. В квартире Марины по-прежнему царил идеальный порядок, но тишина, которой она так дорожила, вдруг стала казаться ватной, давящей на уши. Артем, обычно внимательный к деталям интерьера, стал задерживаться на работе. Дети, десятилетний Максим и восьмилетняя Алиса, целыми днями пропадали в своих гаджетах, сидя на том самом белоснежном ковролине, который Марина защищала с таким ожесточением.
Марина поймала себя на том, что постоянно проверяет телефон. Сообщений от матери не было. Обычно Анна Петровна присылала короткие, полные грамматических ошибок СМС: «Мариша, огурчики пошли», «Как внуки? Приезжайте на выходные, баньку истопим». Сейчас — тишина.
— Мам, а почему бабуля не звонит? — Алиса подняла глаза от планшета. — Она обещала, что летом мы будем ловить головастиков в пруду.
— У бабушки много дел на даче, Лиса, — сухо ответила Марина, протирая и без того сияющую столешницу из искусственного камня. — И вообще, какой пруд? Там комары, грязь и инфекции. Мы в июле летим в Грецию, там чистейшее море и пятизвездочный сервис. Это гораздо лучше.
— Там нет головастиков, — буркнула дочь и снова уткнулась в экран.
Вечером вернулся Артем. Он выглядел измотанным. Сняв пиджак, он бросил его на кресло — неслыханная дерзость для их дома.
— Марин, надо поговорить, — он сел за стол, не дожидаясь ужина. — На работе проблемы. Налоговая проверка, счета заморожены. Возможно, придется на время... затянуть пояса.
Марина замерла с салатницей в руках.
— Что значит «затянуть пояса»? У нас ипотека за эту квартиру, у детей частная школа, у меня график в спа-салоне расписан на месяц!
— Это значит, что клининг на этой неделе отменяется, — резко ответил Артем. — Сама справишься. И про Грецию пока забудь.
Слова мужа ударили больнее, чем он мог представить. Весь её мир, выстроенный на внешнем лоске, начал давать трещины. В ту ночь Марина долго не могла уснуть. Ей снилось то самое ведро клубники. Только во сне ягоды были размером с человеческое сердце, и они пульсировали, заливая её белую гостиную густым, сладким соком. Она пыталась оттереть его, но руки становились черными от земли, и она кричала, не в силах остановиться.
Утром она проснулась с тяжелой головой. В прихожей раздался звонок. На этот раз не в дверь, а в телефон. Звонила соседка матери по даче, тетя Люба.
— Маринка? — голос в трубке дрожал. — Ты что ж это, паразитка, творишь? Мать твою вчера скорая увезла. Прямо с грядок. Сердце прихватило так, что посинела вся.
Мир перед глазами Марины качнулся.
— Как... в больницу? В какую?
— В районную, в Гвоздево. Она же неделю сама не своя была. Приехала из города чернее тучи, ведро свое любимое в сарае заперла и три дня из дома не выходила. А вчера вышла — и в парник, за помидорами. Там её и нашли. Ты хоть бы позвонила ей, змея ты подколодная!
Тетя Люба бросила трубку. Марина стояла посреди своей роскошной кухни, глядя на высокотехнологичную кофемашину, которая в этот момент казалась ей совершенно бесполезным куском пластика.
Ей понадобилось два часа, чтобы собраться. Она лихорадочно кидала в сумку вещи: дорогую косметику (зачем?), шелковый халат, кошелек с золотыми картами, которые сейчас могли оказаться бесполезными.
— Артем, я уезжаю к маме. Она в больнице, — бросила она мужу, который сидел в кабинете, обложившись бумагами.
— Сейчас? Но у меня завтра важная встреча, мне нужна твоя поддержка...
— Поддержка? — Марина посмотрела на него так, словно видела впервые. — Моя мать умирает в Гвоздево, Артем. А ты беспокоишься о встрече?
Она вылетела из квартиры, забыв закрыть одну из задвижек. Сбежала по лестнице, не дожидаясь лифта. На парковке её «Мерседес» казался слишком вызывающим для этой поездки.
Дорога до Гвоздево заняла три часа. Чем дальше она отъезжала от Москвы, тем проще становился пейзаж. Исчезли неоновые вывески, на смену им пришли покосившиеся заборы, бесконечные поля и пыльные обочины. Марина чувствовала, как внутри неё нарастает паника. Она вспомнила слова матери: «Вали обратно на свою дачу... не позорь меня...». Каждое слово теперь вонзалось в неё каленым железом.
Районная больница встретила её запахом хлорки и дешевой еды. Облупившаяся краска на стенах, тусклые лампочки. Здесь не было панорамных окон и консьержей.
— Где Петрова Анна Петровна? — выдохнула она на посту медсестры.
— В реанимации. К ней нельзя, — равнодушно ответила женщина в несвежем халате, не отрываясь от кроссворда.
— Я её дочь! Я... я могу заплатить! — Марина полезла в сумку за кошельком.
Медсестра подняла на неё усталые глаза.
— Тут ваши деньги, девушка, мало что решают. Врач на обходе. Ждите в коридоре на банкетке.
Банкетка была старой, с протертым дерматином. Марина села, сжав колени. Рядом сидела старушка в платочке, баюкающая в руках пакет с передачкой.
— К кому приехали-то? — тихо спросила старушка.
— К маме, — едва слышно ответила Марина.
— Мама — это святое, — вздохнула женщина. — Я вот сыну бульон привезла. Он на стройке упал. Всё за деньгами гонятся, за квартирами этими новыми... А жизнь-то — она вот, в одном вздохе. Сегодня есть, а завтра — только ведро пустое в сенях останется.
Марина вздрогнула. Слово «ведро» преследовало её.
Прошло четыре часа. Врач, грузный мужчина с красными от недосыпа глазами, вышел в коридор. Марина бросилась к нему.
— Доктор, что с ней? Анна Петровна Петрова.
Врач долго смотрел на неё, потом снял очки и потер переносицу.
— Обширный инфаркт. Состояние крайне тяжелое. Она в сознании, но очень слаба. Постоянно зовет какую-то Маришу. Это вы?
— Да, это я... Пожалуйста, можно мне к ней? Буквально на минуту!
— Идите. Но только тихо. Ей нельзя волноваться. И... уберите свой телефон. Там аппаратура чувствительная.
Марина зашла в палату. В нос ударил тяжелый запах медикаментов и беды. На узкой кровати, окруженная проводами и капельницами, лежала её мать. Она казалась такой маленькой, почти прозрачной. Её руки, те самые «грязные» руки, теперь были бледными и беспомощно лежали поверх одеяла.
Марина опустилась на колени у кровати.
— Мамочка... — прошептала она, и слезы, которые она сдерживала всю неделю, наконец прорвались. — Мам, прости меня. Пожалуйста, прости.
Анна Петровна медленно открыла глаза. Взгляд её был мутным, но, узнав дочь, она попыталась улыбнуться. Её губы шевельнулись.
Марина наклонилась к самому её лицу.
— Клубнику... — едва слышно прошелестела мать. — Ты... не обижайся на меня, Мариша. Я просто хотела... как лучше. Чтобы вкус настоящий... из детства.
— Мамочка, молчи, не надо! — Марина схватила её за руку. — Я всё поняла. Я такая дура была. Мы поедем на дачу, мы всё переделаем, я сама буду грядки полоть, только живи!
Мать закрыла глаза, и её дыхание стало прерывистым. Аппарат у изголовья тревожно запищал.
— Выйдите! — в палату вбежала медсестра. — Ей хуже! Быстро за дверь!
Марину буквально вытолкнули в коридор. Она стояла, прижавшись лбом к холодной стене, и слушала, как за дверью суетятся врачи. В этот момент она поняла, что её «белый ковролин» и «евроремонт» были не крепостью, а саваном, в который она сама себя заживо замуровала.
Она вышла на крыльцо больницы. Темнело. Марина достала телефон и увидела пропущенный от Артема. «Счета окончательно заблокировали. Квартиру, скорее всего, выставят на продажу. Прости».
Она посмотрела на экран и вдруг почувствовала странное облегчение. Стеклянный замок рухнул. Осталась только эта пыльная дорога, запах скошенной травы и призрачная надежда на то, что жизнь даст ей второй шанс — хотя бы один, чтобы просто съесть горсть клубники с грязных маминых рук.
Но в этот момент из больницы вышел врач. Его лицо не предвещало ничего хорошего.
Врач остановился на верхней ступеньке крыльца, медленно закуривая. В сумерках огонек его сигареты казался единственным живым пунктиром в сгущающейся мгле. Марина замерла, не смея сделать шаг навстречу. В этот момент она поняла, как выглядит настоящий страх. Это не страх потери денег, статуса или брендовых вещей. Это страх тишины, в которой больше никогда не прозвучит голос, называющий тебя «Маришкой».
— Доктор? — голос ее сорвался на хрип.
Он выпустил струю дыма, глядя куда-то поверх ее головы, на темнеющие верхушки сосен.
— Кризис миновал. Стабилизировали. Но состояние, скажем прямо, висит на волоске. Ваша мать... она как будто сдалась еще до того, как сердце отказало. Знаете, у стариков так бывает: гаснет интерес к жизни, и тело просто следует за душой.
Марина закрыла лицо руками. «Гаснет интерес». Это она, своими руками, задула этот свет в то утро, когда захлопнула дверь перед ведром клубники.
— Ей нужен покой и... — врач наконец посмотрел на нее, — и смысл. Если она не захочет бороться, медицина здесь бессильна. Везите лекарства по списку. И готовьтесь, реабилитация будет долгой.
Всю ночь Марина провела в машине на парковке у больницы. Спать было невозможно. В голове, словно заезженная пластинка, прокручивались кадры: мама учит ее печь пирожки, мама мажет ей разбитые коленки зеленкой, мама стоит на перроне, махая вслед уходящему поезду, когда Марина уезжала «покорять Москву».
На рассвете, когда небо окрасилось в тревожный розовый цвет, Марина завела мотор. У нее был план. Безумный, нелепый, но единственный.
Она поехала на дачу.
Поселок «Красная Заря» встретил ее тишиной. Мамин дом — небольшой, старый, с резными наличниками, которые когда-то красил еще отец — стоял сиротливо. На калитке висел замок, обмотанный ржавой цепью. Марина открыла его своим ключом, который много лет валялся на дне сумки «на всякий случай».
Внутри пахло мятой, сухими травами и... одиночеством. На столе в кухне стояла пустая чашка и лежала развернутая газета двухнедельной давности. Марина прошла в комнату. На комоде, среди вязаных салфеток, стояла ее фотография. Свадебное фото. Марина в пышном платье, Артем в дорогом смокинге. А рядом — маленькая, обрезанная фотография внуков, которую мама, видимо, сама распечатала в местном фотоателье.
Марина вышла в огород. Тот самый, который она так презирала.
Грядки начали зарастать сорняками. Клубника — та самая «Виктория» — всё еще краснела под листьями, перезревая и засыхая без полива. Марина опустилась на корточки прямо в своем дорогом костюме от итальянского дизайнера.
Она начала рвать траву. Сначала осторожно, боясь испачкать маникюр, но уже через минуту она неистово вгрызалась пальцами в землю, выдирая лебеду и пырей. Земля была сухой, горячей, она забивалась под ногти, пачкала светлую ткань брюк. Марина плакала, размазывая грязь по лицу.
— Ты посмотри на нее, — раздался за спиной скрипучий голос.
Это была тетя Люба. Она стояла у забора, скрестив руки на груди.
— Что, Маринка, приперло? Вспомнила про землю-кормилицу? А мать-то в палате потолок рассматривает, прощения у Бога просит, что тебя такую «чистенькую» вырастила.
— Тетя Люба, помогите мне, — Марина поднялась, не вытирая слез. — У меня денег почти не осталось, счета заблокированы, квартиру забирают... Но мне нужно маму вытащить. Что ей привезти? Что она любит на самом деле? Не ту клубнику, что я... выкинула. А по-настоящему?
Старая соседка долго молчала, глядя на помятую, грязную «москвичку». Потом вздохнула и отворила калитку.
— Варенье она хотела сварить. Особое. С розовыми лепестками и клубникой. Говорила, Максимка, внучок твой, в детстве только его и ел. Иди, горе луковое, вон там, за сараем, куст чайной розы. Оборви аккуратно. И ягод набери, тех, что еще не сгнили.
Весь день Марина провела на даче. Она топила печь — старую, капризную, которая дымила и заставляла ее кашлять. Она варила варенье по рецепту, который тетя Люба диктовала через забор. Сахар, ягоды, лепестки. Пар окутывал кухню, и впервые за много лет Марина почувствовала себя не «директором по маркетингу», а просто человеком.
Вечером зазвонил телефон. Артем.
— Марин, я съехал из квартиры. Ключи у консьержа. Забрал только личные вещи. Остальное... опечатали. Я у друга на раскладушке. Ты как?
— Я на даче, Артем, — спокойно ответила она. — Варенье варю.
— Варенье? — в его голосе послышалось недоумение. — Марин, ты в своем умиле? Нам адвокатов искать надо, активы спасать!
— Активы, Артем, это когда твоя мать дышит. Остальное — пыль на белом ковролине. Которого у нас больше нет.
Она повесила трубку.
На следующее утро она была в больнице. Медсестра пыталась ее не пустить, но Марина просто прошла мимо, крепко сжимая в руках банку, завернутую в полотенце. Она всё еще была в той же одежде — грязной, пахнущей дымом и землей.
Анна Петровна спала. Марина тихо села рядом, открыла банку. Аромат клубники и роз мгновенно заполнил стерильную палату, вытесняя запах хлорки.
Мать открыла глаза. Она долго смотрела на Марину, на ее черные от земли ногти, на пятна сажи на щеке.
— Мариша? — прошептала она. — Ты... ты откуда такая?
— Из дома, мам. С дачи. Я там огород прополола. И варенье сварила. То самое, с розами.
Марина зачерпнула ложкой густой сироп и поднесла к губам матери.
— Попробуй. Я, конечно, не так искусно, как ты... но я старалась.
Анна Петровна проглотила каплю. Ее глаза вдруг заблестели, в них вернулась жизнь — слабая, как первый луч солнца, но настоящая.
— Сладкое... — выдохнула она. — Настоящее.
— Мам, я всё потеряла, — Марина опустила голову на край кровати. — Квартиру, деньги, статус. У меня ничего не осталось, кроме этой дачи и твоего старого ведра.
Мать слабой рукой дотронулась до волос дочери. Ее пальцы, сухие и шершавые, были самым нежным прикосновением, которое Марина знала.
— Дурочка ты моя... «Ничего не осталось». У тебя теперь всё только начинается. Земля — она ведь не грязь, Мариша. Она — колыбель. Если ты в нее любовь положишь, она тебе сторицей вернет.
В этот момент в палату заглянул врач. Он хотел было сделать замечание по поводу нарушения санитарных норм и «посторонних продуктов», но остановился. Он увидел, как две женщины — одна в больничной сорочке, другая в испорченном люксовом наряде — едят варенье из одной банки, и в палате пахнет не смертью, а июнем.
— Ладно, — буркнул он. — Только немного. И... руки бы вам помыть, девушка.
— Не надо, доктор, — улыбнулась Анна Петровна. — Это наша, родная земля. От нее не болеют.
Марина знала, что впереди у них тяжелый путь. Долгие суды с банком, поиск работы, косые взгляды бывших подруг. Но глядя на то, как на щеках матери проступает слабый румянец, она поняла: самая главная сделка в ее жизни состоялась. Она обменяла белый ковролин на право быть дочерью.
И этот обмен был самым выгодным в ее жизни.
Прошел месяц. Июльский зной стоял над Гвоздево, плавя воздух над асфальтом единственной центральной улицы. В это время года поселок обычно замирал, но в доме номер двенадцать по улице Садовой жизнь била ключом.
Марина стояла на крыльце, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. На ней были старые джинсы, обрезанные под шорты, и простая хлопковая майка. Ее кожа приобрела золотистый загар, а на щеках заиграл румянец, которого не мог добиться ни один косметолог в Москве. От «прежней Марины», чьи дни были расписаны между совещаниями и депиляцией, остался только решительный взгляд и привычка доводить любое дело до совершенства.
— Мам, ну скоро там? Мы проголодались! — из глубины сада выскочил Максим.
Следом за ним бежала Алиса, босиком по траве, с волосами, заплетенными в две растрепанные косички. Дети, которые еще месяц назад не представляли жизни без Wi-Fi и доставки пиццы, теперь знали, как отличить сорняк от укропа и как выманивать сверчков из норок.
— Несите тарелки на веранду, скоро будем обедать, — улыбнулась Марина.
Из дома, опираясь на трость, медленно вышла Анна Петровна. Она выглядела окрепшей. Инфаркт оставил след в виде тихой одышки, но глаза светились прежним, живым светом. Она присела в плетеное кресло, которое Артем — к огромному удивлению Марины — починил в свой прошлый приезд.
— Мариша, глянь, огурцы-то как поперли после дождя, — Анна Петровна кивнула в сторону парника. — Надо бы засолить пару банок, пока не переросли.
— Засолим, мам. Артем обещал в субботу привезти крышки и специи.
Артем. Их отношения переживали странную, болезненную, но очищающую трансформацию. Когда рухнул их бизнес и была конфискована квартира, Артем сначала впал в депрессию. Он неделю жил в гараже друга, не желая никого видеть. Но потом, когда Марина привезла его сюда, в Гвоздево, и дала в руки топор, чтобы развалить старый, прогнивший сарай, что-то в нем переключилось. Теперь он работал «на удаленке» консультантом в небольшой фирме, а по выходным с остервенением восстанавливал тещин дом. Он похудел, осунулся, но в его движениях появилась мужская сила, которой раньше не хватало за рулем дорогого кроссовера.
Марина зашла на кухню. На подоконнике стояло то самое эмалированное ведро. Оно было чисто вымыто, а скол на боку Артем аккуратно закрасил. Теперь это ведро не казалось Марине «ржавым позором». Оно было семейным артефактом, символом точки невозврата.
Она начала нарезать овощи для салата. В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось имя: «Элеонора». Бывшая подруга, жена партнера Артема по бизнесу.
— Алло, Мариночка! — голос в трубке был приторно-сочувствующим. — Слушай, я тут услышала ужасные слухи... Говорят, вы теперь живете в какой-то деревне? О боже, это правда? Артем совсем на мели? Я тут провожу благотворительный вечер в пятницу, может, приедешь? Посмотришь на людей, мы соберем тебе немного вещей из старых коллекций...
Марина замерла с ножом в руке. Еще три месяца назад такое предложение вызвало бы у нее истерику или жгучее желание оправдаться. Сейчас она чувствовала только легкую скуку.
— Спасибо за заботу, Эля, — спокойно ответила Марина. — Но в пятницу я занята. У нас покос. А что касается вещей... знаешь, здесь, на земле, шелк быстро пачкается, а вот искренность всегда в моде. Приезжай к нам, если захочешь настоящей клубники. Только предупреждаю: ковролина у нас нет, зато трава очень мягкая.
Она нажала «отбой», прежде чем Элеонора успела издать хоть звук.
Вечер опустился на Гвоздево тихим и теплым одеялом. Семья собралась за большим столом на веранде. Пахло жареной картошкой с грибами, которые Максим и Алиса собрали в ближайшем перелеске, и свежим хлебом.
— Знаешь, мам, — тихо сказала Марина, подливая Анне Петровне чай из самовара. — Я ведь тогда, у дверей своей квартиры, думала, что защищаю свой успех. А на самом деле я защищала свою пустоту. Мне казалось, что если я впущу тебя с этим ведром, то разрушу свою иллюзию идеальной жизни.
Анна Петровна накрыла ладонь дочери своей рукой.
— Мы все иногда теряем дорогу, доченька. Главное — вовремя услышать зов сердца. Земля — она ведь не просто грязь под ногтями. Это память. Это то, что дает нам стоять крепко, когда дуют ветры.
— Я хочу извиниться еще раз, — голос Марины дрогнул. — За то, что выкинула те ягоды. Я часто вижу их во сне.
— А ты не смотри в прошлое, — мудро улыбнулась мать. — Гляди вперед. Видишь, Максимка с Алисой за малиной побежали? Вот это твои ягоды. Живые.
В калитку постучали. Это был Артем. Он приехал раньше, чем обещал. Уставший, в пыльных кроссовках, но с сияющими глазами. В руках он держал коробку.
— Марин, я закрыл последний долг перед банком. Мы свободны. Остался небольшой капитал, на первое время хватит. Но я подумал... может, не будем возвращаться в «Аврору»?
Марина посмотрела на детей, которые весело делили горсть малины, на маму, которая мирно пила чай, на свои руки — натруженные, но такие живые.
— У меня есть идея получше, — сказала она. — Здесь, за Гвоздево, продается участок с заброшенным яблоневым садом. Давай выкупим его. Построим настоящий дом. С большой верандой. И никакой белой отделки.
Артем рассмеялся и притянул ее к себе.
— Согласен. Но чур, клубнику выращиваешь ты!
— Мы все будем ее выращивать, — пообещала Марина.
Позже, когда дети уснули, а Артем ушел проверять забор, Марина вышла в сад. Она подошла к грядке с клубникой, сорвала одну крупную, перезревшую ягоду и положила ее в рот. Вкус был терпким, сладким и капельку отдавал землей.
Она вспомнила ту капельку алого сока на стерильном полу в Москве. Тогда это казалось катастрофой. Теперь она понимала: это была капля жизни, пытавшаяся пробиться сквозь бетонную корку ее души.
Марина посмотрела на звездное небо. Гвоздево спало. Где-то далеко, в большом городе, люди продолжали гонку за статусом, клинингом и «чистой клубникой в лоточках». А здесь, на маленьком клочке земли, пахнущем полынью и материнской любовью, Марина Петрова наконец-то была дома.
Она знала, что завтра будет новый день. Будут мозоли, будет пот, будет много работы. Но теперь под ее ногтями была не «грязь», а сама жизнь — плодородная, настоящая и бесконечно прекрасная.
Марина улыбнулась, подняла старое эмалированное ведро и пошла в дом. Завтра нужно было встать пораньше: ягода пошла, а витамины внукам нужны только самые свежие — прямо с куста.
