«Вероятность отцовства — 0%».
Лидия перечитала строчку в пятый раз. Руки дрожали. Не от шока — она сама подменила образцы в лаборатории. От предвкушения.
Из гостиной донёсся голос мужа:
— Лида, ну что ты там копаешься? Ужин остывает!
Глеб сидел перед телевизором, уставившись в футбольный матч. Как обычно. Как последние семнадцать лет.
Лидия сложила бумаги и спрятала их в ящик стола. На самое дно. Рядом с настоящим тестом ДНК, где чёрным по белому значилось: «Вероятность отцовства — 99,9%».
«Посмотрим, что для тебя важнее, — подумала она, закрывая ящик на ключ. — Бумажка или семнадцать лет жизни».
Когда последняя капля перевесила всё
Тест она сделала месяц назад. Не из-за подозрений в измене — боже упаси. Просто искала в интернете информацию о генетических болезнях для детей. Наткнулась на акцию клиники. И вдруг подумала: «А почему бы нет?»
Результат пришёл через неделю. 99,9% — все трое детей родные Глебу. Вероника, пятнадцать лет. Двойняшки Саша и Маша, по восемь.
Лидия смотрела на цифры и думала о прошлой годовщине свадьбы.
Шестнадцать лет брака. Вероника испекла торт — сама, по рецепту из интернета, три часа возилась. Близняшки нарисовали открытки, каждая букву выводила с таким старанием, высунув язык. «Любимому папе». «Лучшему папе на свете».
Глеб пришёл в одиннадцатом часу. Пьяный. Швырнул портфель в угол:
— Что за цирк устроили? Годовщина — это бабское. Мне на работе коллеги стакан подняли, и хватит.
Торт он смахнул рукой со стола — прямо в мусорное ведро. Открытки даже не открыл.
Маша плакала всю ночь. Саша спросила утром:
— Мам, а папа нас правда любит?
И Лидия поняла: он их не просто не любит. Он их терпит.
Ещё через неделю она заказала второй тест. И подменила образцы на свои собственные волосы.
Часть 1: Как посеять сомнение за 30 дней
Она начала с малого. Просто наблюдала две недели.
Глеб приходил с работы — сразу к телевизору. На вопросы детей бурчал односложно: «Нормально», «Угу», «Потом». На выходных — рыбалка с коллегами, даже не спросив, не нужна ли помощь дома.
Когда Вероника принесла диплом победителя областной олимпиады по биологии, он только крякнул:
— Молодец. А в комнате у тебя бардак, между прочим.
Девочка стояла с дипломом в руках, и Лидия видела, как гаснет свет в её глазах.
В тот вечер она начала действовать.
За ужином, как бы невзначай:
— Верка, интересно, глаза у тебя в кого? У меня и у папы карие, а у тебя серо-зелёные. Наверное, через поколение передалось, в моего деда.
Или, разглядывая двойняшек:
— Саша, характер у тебя совсем не наш. Упрямая такая. Должно быть, гены пропустили поколение.
Глеб сначала не реагировал. Потом начал приглядываться.
Лидия видела: его взгляд задерживается на детях. Изучающе. Отстранённо. Будто впервые рассматривал очень знакомых, но чужих людей.
Через три недели он вернулся с корпоратива подшофе. Лидия помогала раздеваться в прихожей. Он обнял её за плечи — от него пахло дорогим коньяком и чужими духами:
— Лид… А ведь ты права. Они… не похожи. Совсем.
— Кто? — невинно спросила она.
— Дети. Вон Верка — на тебя лицом, но характер? Не мой. И близняшки… три дочери, Лида. Три. У меня должен быть сын.
Его голос звучал не зло. С пьяным сожалением. Лидию обдало холодом.
Он дошёл до этой мысли сам. Без всяких бумажек.
— Не неси ерунду, — сказала она. — Пьяный бред.
— Не бред, — упёрся он. — Я чувствую. Кровь не врёт.
Он не сказал «не мои». Он сказал: «кровь не врёт».
Это слово повисло в воздухе. Тяжёлое. Ядовитое.
Лидия уложила его спать, а сама села на кухне в темноте. Села — и тихо засмеялась. Беззвучно, почти истерично.
Почти готово. Остался последний шаг.
Часть 2: Когда бумажка оказалась важнее 17 лет
Конверт с поддельным тестом ДНК она положила на видное место в прихожей в пятницу вечером.
Глеб нашёл его, когда вернулся с работы.
— Лида! — крик из коридора. — Что это?!
— Открой и посмотри, — спокойно ответила она из кухни, вытирая руки.
Она вышла и увидела, как он читает.
Сначала быстро, пробегая строчки. Потом медленно, впиваясь в каждое слово. Лицо из румяного стало землистым. Потом багровым. Жилы на шее вздулись.
— Это… это шутка? — хрипло просипел он, поднимая глаза.
В них бушевала буря. Неверие. Ярость. Паника.
— Нет. Я тоже сомневалась. Решила проверить. Официально.
Он молчал ещё секунд десять. Лидия видела, как в его голове щёлкают тумблеры. Как рушится картина мира.
А потом он взорвался.
— СКОЛЬКО ЛЕТ?! — рёв потряс стены квартиры. — СКОЛЬКО ЛЕТ ТЫ МЕНЯ ДУРИЛА?!
Из комнаты выскочила Вероника. Бледная, испуганная:
— Пап! Что случилось? Мам?!
— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул он, тряся бумагой перед её лицом. — Ты! И ты! И эти! — он ткнул пальцем в сторону детской, откуда уже доносился испуганный плач. — Вы все мне НЕ РОДНЯ! Понятно?! Ваша мамаша — ШЛЮХА!
Вероника отшатнулась, будто её ударили.
Лидия шагнула между ними:
— Глеб! Хватит! Это не их вина!
— А чья?! — он был похож на раненого зверя. — КТО ОН?! Говори! Я его найду!
Он метался по квартире, сшибая всё на своём пути. Орал, что семнадцать лет жизни выброшены в помойку. Что он кормил и растил потомство какого-то подонка. Что подаёт на развод и не заплатит ни копейки.
— Мам, — Вероника вцепилась в рукав Лидии. Голос дрожал. — Мам, это правда? Это… ошибка, да? Папа, ну это же ошибка! Ты нас любишь!
Глеб посмотрел на дочь. Секунду в его глазах мелькнуло что-то. Сомнение? Боль?
Но он отвернулся.
— Я вас не знаю, — сказал он тихо. — Понимаете? Я вас не знаю.
Лидия стояла и впитывала каждое его слово. Каждый жест отречения.
Её сердце не болело. Оно просто стало камнем.
Дверь хлопнула так, что со стены слетела фотография из их свадебного путешествия. Стекло разбилось вдребезги.
Маша и Саша выглянули из комнаты. Заплаканные. Перепуганные.
— Мама, — прошептала Саша, — папа… он больше не придёт?
Лидия присела перед ними на корточки. Обняла обеих:
— Не знаю, малышки. Не знаю.
А сама думала: «Он сделал выбор. Бумажка победила».
Часть 3: Семейный суд и цена правды
Семейный совет в доме свекрови собрался через три дня.
Лидия шла туда, как на эшафот.
Её встретили тишиной. И десятком осуждающих взглядов.
Свекровь, Анна Степановна, сидела в кресле, как королева на троне. Глеб стоял у окна, демонстративно отвернувшись. Рядом — его сестра с мужем, свёкр, два брата.
Суд присяжных.
— Ну что, Лидия, — начала Анна Степановна ледяным тоном. — Объяснись. Сын всё рассказал. Не думала, что ты способна на такое. Три ребёнка! От трёх разных, что ли?
Лидия молчала.
Дала им выговориться.
Выслушала язвительные комментарты сестры («А я всегда говорила, что с ней что-то не так»). Насмешки шурина («Глеб, ты бы хоть проверял время от времени»). Тяжёлое, разочарованное молчание свёкра.
Они разорвали её на части словами. Лишили достоинства. Превратили в грязь.
И только когда поток обвинений иссяк, Лидия тихо спросила:
— Глеб, ответь на один вопрос. Ты любил их когда-нибудь? Хоть раз? Не как «свою кровь» — а просто так?
Тишина.
— Веронику — когда она ночами не спала из-за колик, и ты носил её на руках до утра?
Глеб дёрнулся. Но не обернулся.
— Сашу — когда она с температурой сорок звала именно тебя, и только от твоего голоса успокаивалась?
— При чём тут это? — глухо бросил он.
— Машу — которая хранила под подушкой пуговицу с твоей старой куртки. Как талисман. Помнишь ту куртку? Ты в ней делал ей предложение.
Анна Степановна шикнула:
— Лидия! Какое это имеет…
— Имеет, — перебила её Лидия. И достала из сумки две бумаги.
Положила на стол. Рядом.
— Вот, — она ткнула пальцем в поддельный тест, который принёс Глеб. — А вот — настоящий. Вероятность отцовства 99,9%. Я подменила образцы. Твои дети — твои, Глеб. Все трое.
Эффект разорвавшейся бомбы.
Анна Степановна ахнула, схватилась за сердце. Сестра остолбенела, открыв рот. Глеб несколько секунд просто смотрел то на один листок, то на другой.
Его мозг отказывался воспринимать информацию.
— Ты… ты что, сошла с ума? — наконец выдавил он, разворачиваясь. — ЗАЧЕМ?!
— Чтобы ты наконец увидел правду. Не про меня. Про себя.
Лидия говорила ровно. Спокойно. Будто зачитывала приговор:
— Ты искал повод от них избавиться. Мечтал о сыне, а получил дочерей. Они всегда были для тебя не тем полом. Обузой. И эта бумажка стала идеальным оправданием.
— Я… я не…
— В прошлую годовщину ты выбросил торт, который Вероника пекла три часа. Сказал: «Годовщина — это бабское». Помнишь? Маша плакала всю ночь.
Глеб побледнел.
— Когда Вероника принесла диплом с олимпиады, ты сказал про бардак в комнате. Она до сих пор хранит этот диплом в ящике. Не повесила на стену. Потому что ты не порадовался.
— Лидия, — голос свекрови дрогнул. — Что ты делаешь…
— Я открываю глаза, Анна Степановна. Ему — на то, каким он был отцом. Вам — на то, каким вы вырастили сына.
Она подошла к Глебу. Посмотрела в глаза:
— Эта бумажка оказалась для тебя важнее семнадцати лет. Важнее того, как Саша называла тебя «мой папа-герой». Важнее того, как Маша ждала тебя у окна каждый вечер. Важнее Вероникиных слёз.
Глеб открыл рот. Закрыл. Попытался что-то сказать — но слова застряли в горле.
— Теперь ты свободен, — сказала Лидия. — От нас всех. Живи, как хотел. Без «не того пола».
Она вышла из дома, не оглядываясь.
Сзади раздавались крики. Суета. Анна Степановна причитала что-то про сердце. Глеб звал её вернуться.
Но обсуждать было нечего.
99,9% родства и 0% любви: что сказал судья
Суд был быстрой формальностью.
Глеб подал на развод на основании «жестокого психологического насилия и введения в заблуждение». Его адвокат, молодой юрист в дорогом костюме, что-то бормотал про моральный ущерб и компенсации.
Судья — женщина лет пятидесяти с каменным лицом — молча выслушала обе стороны.
Изучила оба теста ДНК.
Официальный, сделанный по инициативе суда, лишь подтвердил очевидное: 99,9% вероятность отцовства по всем троим детям.
— Господин Морозов, — наконец произнесла судья, глядя поверх очков. — Вы отказались от родительских прав в устной форме в присутствии семьи. Кричали, цитирую: «Вы все мне не родня». Это подтверждают показания вашей матери и сестры. Верно?
Глеб сжал зубы:
— Я был в шоке. Я думал…
— Вы думали, что дети не ваши. И в этот момент отреклись от них публично. Верно?
Пауза.
— Да.
— Теперь вы узнали, что они — ваши. Биологически. Что изменилось?
Глеб молчал.
— Именно, — кивнула судья. — Ничего. Потому что проблема была не в генетике. Решение: развод. Дети остаются с матерью. Алименты — пятьдесят процентов от дохода, на троих детей. Порядок встреч — по согласованию с матерью.
Гулкий стук молоточка.
В коридоре суда: последний разговор
У выхода Глеб догнал её.
— Лида… Погоди.
Она обернулась. Он стоял, ссутулившись. Постаревший на десять лет за два месяца.
— Я… я не хотел. Я не думал, что так…
— В том-то и дело, Глеб, — тихо сказала она, глядя мимо. — Ты никогда не думал. О них. Ты просто жил рядом.
— Можно… можно я хотя бы увижу их? Как-нибудь?
Лидия покачала головой:
— Маша до сих пор плачет по ночам. Саша боится громких голосов — вздрагивает, когда хлопает дверь. Вероника… Вероника написала в дневнике: «Я думала, папа меня любит. Оказалось, только если я подхожу по ДНК».
Глеб побледнел:
— Я могу всё исправить. Я…
— Нет. Не можешь. Потому что ты сделал выбор в ту секунду, когда бумажка оказалась важнее живых людей. Когда ты кричал: «Вы мне не родня».
Она шагнула к выходу. Обернулась:
— Знаешь, что самое страшное? Если бы тест оказался настоящим — если бы они правда были чужими — ты бы ушёл с облегчением. Наконец-то избавился. А сейчас ты вернуться хочешь, потому что 99,9% твоей ДНК сказали, что надо.
— Это не так…
— Это именно так. Теперь тебе не надо притворяться. Живи для себя, Глеб.
Она вышла.
Не оглянулась.
Эпилог: Что важнее крови
Год спустя
Лидия наткнулась на аккаунт Глеба в соцсетях.
Случайно — через рекомендации «Возможно, вы знаете». Фотография на аватарке: он с молодой беременной женщиной. Обнимает за плечи. Улыбается.
В ленте — пост трёхмесячной давности:
«Скоро стану отцом! Жду сына. Жизнь даёт второй шанс».
Второй шанс.
Лидия медленно пролистала фотографии. Вот он на УЗИ — целует живот своей новой жены. Вот они выбирают коляску — счастливые, увлечённые. Вот он держит крошечные синие пинетки и корчит умильную рожицу в камеру.
Он умел любить.
Просто не их.
Не дочерей. Не «не тот пол».
Лидия закрыла вкладку.
Подошла к окну.
На улице шёл первый снег. Чистый. Холодный. Беспощадный.
Из комнаты доносился смех. Вероника что-то рассказывала близняшкам — те хихикали, перебивая друг друга. Потом все трое грохнулись на диван — Лидия слышала скрип пружин — и включили комедию.
— Мам! — крикнула Саша. — Иди к нам! Мы попкорн сделали!
— Сейчас, малышки!
Лидия взяла со стола фотографию, сделанную месяц назад.
Они вчетвером в парке. Обнимаются. Щурятся от солнца. Вероника делает рожки из пальцев за головой Маши. Саша высунула язык. Лидия смеётся.
Настоящие.
Её девочки.
Её семья, которую она, как ни парадоксально, спасла. Разрушив до основания всё фальшивое.
Она открыла ящик стола. Достала оба теста ДНК — поддельный и настоящий.
Порвала их на мелкие клочки.
Выбросила в мусорку.
Хромосомы были в порядке. 99,9% родства. 17 лет брака.
А сломано было что-то другое.
Что-то в душе человека, для которого «своя кровь» оказалась важнее живых, любящих сердец. Для которого бумажка весила больше, чем детские слёзы.
И эту поломку уже ничем не починить.
