— Мам, только не начинай, ладно? Мы реально на пару недель, — сказал в трубку Андрей таким голосом, каким в детстве просил «ну ма-а-ам» перед контрольной.
Надежда Сергеевна как раз снимала с плиты кастрюлю с супом. Пар поднимался, на стекле окна сразу запотело, как будто квартира тоже вздохнула: «Опять начинается». На плите рядом стояла сковородка, на ней дожидались своей очереди котлеты — еще не жаренные, просто сформированные, прикрытые тарелкой, чтоб не заветрились. На столе — миска с варёными макаронами, потому что «а вдруг супа не захотят». Она вечно готовила «а вдруг», как будто жизнь — это длинный поезд, и если не возьмешь бутерброды, обязательно застрянешь в степи.
— На пару недель, — повторила она вслух, глядя на свою кухню, на знакомые крошки у хлебницы и на тряпку, которую опять надо бы выстирать. — Андрей, ты мне скажи честно: «пара недель» — это как в прошлый раз, когда вы «на пару дней» оставили у меня чемодан, а забрали его в августе?
— Мам…
— Что «мам»? — Надежда Сергеевна села на табуретку, чтобы не ходить кругами и не злиться заранее. — Ты где сейчас?
— Подъезжаем. Мы уже почти.
Вот это она особенно любила: когда ее ставили перед фактом в стиле «испанскую инквизицию никто не ждал». На столе суп, в холодильнике молоко, в голове план на тихий вечер, а в реальности — «мы подъезжаем». И если ты скажешь «нет», ты уже не мать, а какая-то женщина из страшной сказки, которая детям хлеба не дала.
— Сколько вас? — спросила она и уже знала ответ.
— Мы. Я, Катя и Сашка. И… — Андрей сделал паузу, как перед прыжком в холодную воду, — и кот.
— Кот… — Надежда Сергеевна посмотрела на табуретку у батареи, на которую иногда залезал соседский Мурзик, когда его пускали погреться в подъезде. — Ты хочешь сказать, кот тоже «на пару недель»?
— Мам, ну куда мы его? Он же тоже часть семьи.
— Часть семьи, значит, — сказала Надежда Сергеевна. — Ладно. Поднимайтесь.
Она выключила плиту, вытерла руки и пошла в коридор. На полке стояли ее зимние сапоги, аккуратно поставленные носами к стене. Она любила порядок не потому, что «так правильно», а потому что иначе жизнь расползается, как тесто на столе: сначала чуть-чуть, а потом ты уже не понимаешь, где край.
Звонок в дверь был длинный, бодрый, радостный. Как будто они пришли не спасаться от обстоятельств, а на праздник.
На пороге стояли Андрей, его жена Катя, их шестилетний Сашка и переноска, из которой смотрели глаза кота — такие, как у человека, который ни при чем, но виноват первым.
— Мамочка! — Андрей шагнул вперед, обнял ее крепко, будто это объятие могло заменить все слова.
Катя стояла чуть поодаль и улыбалась. Она была хорошая девочка, Катя. Только у хороших девочек иногда бывает такая особенность: они всегда уверены, что им все должны. По праву хорошести.
— Здравствуйте, Надежда Сергеевна, — сказала Катя ласково. — Мы ненадолго, честно.
Сашка уже полез разуваться, бросая ботинки куда попало, как будто коридор — это поле боя, где главное — сбросить с себя все лишнее и бежать дальше.
— Сашенька, ботинки поставь на коврик, — сказала Надежда Сергеевна спокойным тоном, в котором уже звучало то, что обычно звучит у женщин 55+: «я пока держусь, но не испытывай судьбу».
— Ба-а-бушка! — Сашка кинулся к ней и обнял ее за талию. — У тебя котлеты будут?
— Будут, — вздохнула Надежда Сергеевна. — У меня всё будет. Кроме нервов, если вы сейчас в прихожей устроите аттракцион.
Кот в переноске тихо мяукнул — так, для поддержки...
Через двадцать минут ее квартира стала похожа на вокзал. Сумки, пакеты, рюкзак Сашки, коробка с игрушками, пакет с кошачьим наполнителем — он встал у двери так уверенно, будто собирался жить тут навсегда и еще прописку потребовать.
— Мам, мы в комнате у тебя? — спросил Андрей, уже направляясь в сторону спальни.
Надежда Сергеевна ощутила, как в груди поднимается знакомое «ну конечно». Ее спальня была ее крепостью: там стояла маленькая книжная полка, там висел халат, который она любила, там была тишина. Она там пряталась от мира, от новостей, от чужих разговоров. А теперь крепость собирались взять штурмом.
— Андрей, — сказала она ровно, — у меня одна комната. И я в ней живу.
— Ну… мы же семья, — Андрей улыбнулся тем самым выражением, которым мужчины иногда закрывают логические дыры. — Мы в большой, ты в маленькой. На пару недель.
«На пару недель», — повторила она про себя, как молитву наоборот. И подумала: вот интересно, если бы она сказала: «Андрей, я у вас поживу пару недель», — они бы тоже улыбались так же?
— Хорошо, — сказала она вслух. — В большой комнате вы. Я — на раскладушке в маленькой. Но сразу оговорим правила.
Катя так и застыла с курткой в руках.
— Какие правила? — спросила она мягко, но с ноткой удивления, будто правила бывают только у строгих школьных учительниц, а у родных людей — одна любовь и чай с печеньем.
— Обычные, — сказала Надежда Сергеевна. — Мы здесь не в санатории. С утра кухня свободна по графику, в ванной не живем по часу, обувь ставим на место, мусор выносим, посуду за собой моем. И да… — она посмотрела на Андрея. — И за продукты мы договариваемся.
— Мам, ну ты что… — Андрей сделал вид, что обиделся. — Мы же не чужие.
— Именно, — сказала она. — Поэтому и договариваемся. С чужими проще: дал ключи, они съехали — и всё. А с родными потом годами вспоминают, кто кому чай не долил.
Она пошла на кухню и начала раскладывать суп по тарелкам. Суп был простой: картошка, морковь, немного мяса. Ничего выдающегося, но пах он так, как пахнет дом. И именно этот запах обычно обманывает: кажется, что в доме всё под контролем. Пока не услышишь, как в комнате кто-то уже двигает мебель.
— Мам, — Андрей заглянул на кухню, — ты не сердись. Просто у нас там… обстоятельства.
— Какие? — спросила Надежда Сергеевна, мешая суп половником.
Андрей замялся.
— Ну… с деньгами.
— С какими? — она подняла глаза.
Катя вошла следом и села за стол, как в ресторане.
— У нас кредит, — сказала Катя. — И арендодатель поднял оплату. А Андрей… — она посмотрела на мужа так, будто он был школьником, который опять забыл дневник. — Андрей задержал зарплату, и нам стало тяжело.
Надежда Сергеевна кивнула. Она не удивилась. Она даже не рассердилась на сам факт. Она рассердилась на то, как это подали: «стало тяжело» — и значит, мама пусть подвинется. Как будто мама — это такой шкаф в прихожей: когда надо, его можно переставить.
— Поняла, — сказала она. — Суп ешьте.
Сашка ел быстро, громко, с удовольствием. Андрей ел молча, явно чувствуя себя неловко. Катя ела аккуратно, но в глазах у нее было то, что Надежда Сергеевна называла «молодая уверенность»: мол, взрослые всегда разрулят.
Кот ел тоже быстро. Сразу освоился. Умный...
К третьему дню Надежда Сергеевна поняла: «пара недель» — это не срок, это философия. Такой способ жить, когда ничего не решено, но все происходит.
Утро начиналось одинаково. В шесть тридцать Надежда Сергеевна вставала, ставила чайник, резала хлеб, мазала масло. Масло, кстати, стало уходить так, будто в квартире поселилась небольшая армия. Раньше ей пачки хватало на неделю, теперь — на два дня. Она уже начала ловить себя на том, что смотрит на холодильник с подозрением, как на кошелек в транспорте.
Катя вставала в восемь, открывала окно и говорила:
— Ох, у вас так душно!
И это говорилось тоном, как будто душно не потому, что в двушке живут четверо и кот, а потому что Надежда Сергеевна лично, из вредности, выкачала кислород.
Сашка носился, как заведенный. Он был нормальным ребенком, не плохим и не хорошим, а просто ребенком. Только в маленькой квартире дети звучат громче, чем в больших.
— Сашенька, потише, — говорила Надежда Сергеевна. — Соседи.
— Ба, а у тебя есть планшет? — спрашивал Сашка.
— У меня есть телевизор, — отвечала она. — И мозги. Пользуйся.
Катя улыбалась и говорила:
— Дети сейчас другие, Надежда Сергеевна. Им важно развитие.
«Развитие», — думала Надежда Сергеевна, вытирая со стола пролитый компот. — «Развитие» у вас будет, когда вы научитесь не бросать кружку в раковину с таким звуком, будто вы в кино про кораблекрушение.
Вечерами Андрей возвращался поздно и уставший, и это было единственное, что его оправдывало. Он старался помогать: выносил мусор, сходил за хлебом, пару раз помыл посуду. Но на третий раз Катя сказала:
— Андрей, ты не так моешь. Там разводы остаются.
И Андрей мгновенно вспомнил, что у него болит спина, что он устал и что «мама же дома, она лучше знает».
Надежда Сергеевна наблюдала за этим со стороны и думала: вот как оно получается. Сначала ты растишь сына, учишь его быть самостоятельным, чтобы он не сидел у тебя на шее. Потом он женится, и самостоятельность у него заканчивается, потому что «так удобнее». И снова мама — в роли универсального ресурса: борщ, советы, терпение.
Самым веселым было с деньгами.
На четвертый день Надежда Сергеевна пошла в магазин. Взяла по списку: молоко, яйца, крупа, картошка, немного мяса, чай, хлеб. Ничего лишнего. На кассе сумма вышла такая, что она даже моргнула.
— Это что, я еще телевизор купила? — пробормотала она себе под нос.
Кассирша, молодая, с лицом человека, который видел всё, не улыбнулась.
— Сейчас всё так, — сказала она. — Следующий.
Надежда Сергеевна пришла домой, разложила покупки и увидела на столе Катин список: «йогурты», «сыр нарезка», «печенье без…», «фрукты». Там были такие слова, от которых у Надежды Сергеевны начинала зудеть не совесть, а кошелек.
— Катя, — позвала она. — Это что?
— Это Сашке, — сказала Катя. — Ему нужно нормально питаться.
Надежда Сергеевна посмотрела на Сашку, который в этот момент пытался запихнуть в рот две конфеты сразу.
— Ему нужно нормально вести себя, — подумала она, но вслух сказала другое:
— Катя, я за продукты одна платить не буду. У меня пенсия не резиновая вас всех кормить.
Катя напряглась.
— Надежда Сергеевна, мы же временно. Андрей же работает.
— Работает, — сказала Надежда Сергеевна. — А деньги где?
Катя пожала плечами.
— Зарплату задерживают.
— И? — Надежда Сергеевна посмотрела на Андрея, который в этот момент делал вид, что его очень интересует пульт от телевизора.
— Мам, — тихо сказал Андрей. — Ну потерпи. Как только дадут, мы тебе вернем.
«Вернем», — подумала она. — «Когда-нибудь. Может быть. Если останется после ваших «важных расходов».»
Она могла бы устроить сцену. Могла бы сказать: «Я вам не банкомат». Могла бы вспоминать, как она одна тянула всё, когда муж ушел рано, как копила на его учебу, как экономила на себе. Но она была женщина практичная. Пафос ей был не к лицу, особенно на фоне немытой кастрюли и носка, который она нашла под диваном.
Она просто взяла блокнот — старый, с облезлой обложкой — и написала на первой странице:
Коммуналка. Продукты. Проезд.
И рядом поставила даты.
На следующий день случился «маленький бытовой апокалипсис»: Катя решила постирать. Включила машинку и ушла. Машинка закончила, бельё осталось внутри. Надежда Сергеевна открыла — и из барабана пахнуло так, как пахнет забытая на ночь мокрая тряпка. Вроде не трагедия, но неприятно. И опять всё надо спасать ей: доставать, развешивать, проветривать, делать вид, что это просто жизнь.
— Катя, — сказала она вечером, — ты бельё не оставляй в машине. Потом запах…
Катя вспыхнула:
— Я устала! Я тоже человек!
Надежда Сергеевна молча посмотрела на Катю. Она хотела сказать: «Да, ты человек. Только почему тогда ведешь себя, как отдыхающий?» Но вместо этого сказала:
— Тогда давай распределим обязанности. Ты готовишь через день. Я — через день. Андрей — посуда и мусор. Сашка — игрушки.
— Сашка маленький, — тут же сказала Катя.
— А разбросанные игрушки большие? — спросила Надежда Сергеевна.
Андрей кашлянул и сказал:
— Мам, ну ты… как-то строго.
— Строго будет, если я начну брать плату за проживание, — ответила Надежда Сергеевна. — Пока я просто хочу жить в своей квартире и не чувствовать себя прислугой.
Слова прозвучали резче, чем она хотела. На секунду повисла тишина. Потом Сашка спросил:
— А котлеты будут?
И Надежда Сергеевна вдруг чуть не рассмеялась. Вот оно — бытовое утешение. Мир рушится, отношения трещат, а ребенок спрашивает про котлеты. И в этом есть что-то даже мудрое: «не надо трагедий, кушать-то всё равно надо».
Кот, кстати, тоже смотрел так, будто понимал...
Стычки были не громкие, а такие, как капли воды: по одной — ерунда, а потом уже лужа.
— Почему у вас соль не там стоит? — спрашивала Катя, переставляя баночки.
— Потому что я тут живу двадцать лет, — думала Надежда Сергеевна.
— Мам, а можно мы твою мультиварку на постоянку возьмем? — спрашивал Андрей.
— Можно, — отвечала Надежда Сергеевна. — Когда вы съедете.
Катя пыталась «навести уют» в большой комнате: повесила свои шторы, расставила свои свечки, положила на диван плед. Надежда Сергеевна смотрела на это и чувствовала себя гостем в собственной квартире. Как будто ее дом — это теперь чья-то съемная студия, где она временно ночует.
Потом начались разговоры о «временности».
— Мы, наверное, еще недельку, — сказала однажды Катя, размешивая чай. — Там пока не решилось.
— Что не решилось? — спросила Надежда Сергеевна.
Катя пожала плечами:
— Да всё. Работа. Деньги. Аренда.
Надежда Сергеевна кивнула и подумала: вот как это называется. Не «мы не справились», не «нам нужна помощь», а «пока не решилось». Как будто это погода: дождь идет, что поделать.
Вечером она нашла в ванной на полочке Катину косметичку, которая заняла место ее крема. Крем стоял теперь внизу, как бедный родственник. Надежда Сергеевна взяла крем, посмотрела на себя в зеркало и сказала шепотом:
— Ну что, Надя, ты взрослая женщина. Не ревнуй к полочке.
Но обида была не про крем. Она была про территорию, про уважение, про границы. Про то, что «родные» иногда думают: раз ты не кричишь, значит, тебе нормально.
А еще — про деньги.
Однажды она открыла почтовый ящик и увидела квитанцию за коммунальные услуги. Сумма была выше обычной — понятно: людей больше, вода, свет, всё. Она принесла бумажку домой, положила на стол и сказала:
— Андрей, смотри.
Андрей посмотрел и вздохнул так, будто это его личная трагедия.
— Мам, да… выросло.
— Выросло, — согласилась Надежда Сергеевна. — Значит, делим. Треть на треть на треть. Кот пусть пока в долю не входит, он хотя бы молчит.
Катя тут же сказала:
— Но мы же временно!
— Именно, — ответила Надежда Сергеевна. — Поэтому и платим, пока временно. Потом вы съедете — и я опять буду платить как раньше.
Андрей замялся:
— Мам, у нас сейчас нет…
— А у меня есть? — спросила Надежда Сергеевна.
Она не повышала голос. Она говорила спокойно. И именно это было страшнее всего, потому что спокойствие — это не «я сейчас успокоюсь». Это «я уже всё решила».
В ту ночь Надежда Сергеевна долго лежала на раскладушке и слушала, как в большой комнате Катя с Андреем разговаривают шепотом. Шепот у молодых всегда почему-то громче, чем обычная речь у взрослых.
— …она вообще не понимает… — слышала Надежда Сергеевна.
— …потерпи… — слышала она в ответ.
И думала: «Да понимаю я всё. Я просто больше не хочу быть удобной. Удобные женщины заканчиваются плохо — их потом не уважают. Их используют, а когда они устают, говорят: “ты стала какая-то злая”»...
На восьмой день Надежда Сергеевна сделала то, что сама от себя не ожидала. Она утром встала, сварила кашу, поставила чай, нарезала хлеб. Потом достала из кошелька банковскую карту, посмотрела на нее и убрала… в ящик с нитками и пуговицами.
Не демонстративно, не со скандалом. Просто убрала. Потому что пока у нее в руках был кошелек, она сама себя уговаривала: «Ну ладно, куплю. Ну ладно, заплачу. Ну ладно, потерплю». А терпение — штука скользкая: начнешь терпеть — и не заметишь, как привыкнешь.
Вечером она позвала Андрея и Катю на кухню.
— Садитесь, — сказала она.
Катя насторожилась. Андрей сел и сразу опустил взгляд.
Надежда Сергеевна положила на стол листок из блокнота. Там было аккуратно написано:
- Продукты — общие, покупаем по очереди (или скидываемся).
- Коммунальные — делим: я — треть, вы — две трети.
- Срок проживания — до конца следующей недели.
- Потом — либо вы находите жилье, либо снимаете комнату, либо к другим родственникам.
— Мам, — Андрей поднял глаза, — ну ты прям как… ну, как начальник.
— А ты прям как ребенок, — спокойно сказала Надежда Сергеевна. — Только у ребенка есть оправдание: ему шесть. А тебе тридцать четыре.
Катя сжала губы:
— Вы нас выгоняете?
— Я вас не выгоняю, — сказала Надежда Сергеевна. — Я возвращаю себе квартиру. Вы взрослые люди. У вас ребенок. У вас кот. У вас планы. И вы должны жить так, чтобы это было ваше решение, а не моя обязанность.
— Но у нас нет денег, — сказала Катя тихо.
Надежда Сергеевна кивнула.
— Тогда давайте считать. — Она повернулась к Андрею. — Сколько у тебя сейчас на руках?
Андрей замялся:
— Мам…
— Андрей, — сказала она, и в этом слове было столько всего: и любовь, и усталость, и разочарование. — Я не враг. Я просто больше не хочу жить в режиме «а вдруг». Сколько?
Андрей выдохнул:
— Пятнадцать тысяч.
— Хорошо, — сказала Надежда Сергеевна. — Из них пять — в общий на продукты. Пять — на коммунальные. Пять — оставьте себе.
Катя вспыхнула:
— Да вы что! Это же мало!
— Мало — это когда я одна тяну четверых, — сказала Надежда Сергеевна. — А это — честно.
Андрей посмотрел на Катю, потом на маму, и в его взгляде было что-то новое: он вдруг понял, что «мама» — это не функция, а человек. И что у человека тоже есть предел.
— Мам, — сказал он тихо, — ладно.
Катя молчала. Видно было, что ей хочется сказать много, но она не знает, на каком языке говорить с женщиной, которая не кричит и не плачет, а ставит условия.
В ту же ночь Катя устроила «тихий протест»: демонстративно не помыла посуду. Раковина стояла полная. Надежда Сергеевна утром посмотрела, пожала плечами и… не помыла тоже. Просто ушла на работу.
К вечеру Андрей мыл посуду молча и очень старательно. Впервые за неделю — без «мам, ты же быстрее». Надежда Сергеевна наблюдала и думала: вот оно, воспитание взрослых детей. Не ремнем и криком, а тем, что ты перестаешь делать за них то, что они должны делать сами...
Следующая неделя прошла тише. Не потому что все вдруг полюбили друг друга заново. А потому что каждый понял: шутки закончились, началась взрослость.
Андрей действительно скинулся на продукты. Катя один раз сварила суп — простой, на курице, без изысков, но съедобный. Она даже вытерла стол после готовки. Сашка стал убирать игрушки, правда, с видом человека, которого заставляют строить железную дорогу в одиночку. Кот, как всегда, делал вид, что он хозяин, и лежал там, где нельзя.
В конце следующей недели Андрей пришел вечером и сказал:
— Мам, мы нашли вариант. Комнату у Катиных родственников. Там не дворец, но… на первое время.
Надежда Сергеевна кивнула. Внутри у нее не было ни радости, ни злорадства. Было спокойствие. Как после того, как ты наконец выбросил из холодильника банку с непонятным содержимым, которую «жалко», но она уже давно сама просится на свободу.
— Хорошо, — сказала она. — Когда переезжаете?
— Завтра, — ответил Андрей.
Катя стояла в дверях кухни и держала Сашку за руку. Она выглядела уставшей. Не злой — уставшей. И Надежда Сергеевна вдруг подумала: Катя ведь тоже не монстр. Она просто хотела, чтобы кто-то решил за нее. Как многие молодые. А жизнь не кино: там, где «любовь всё победит», обычно за кадром кто-то моет посуду и считает деньги.
— Надежда Сергеевна, — сказала Катя неожиданно тихо, — спасибо. Правда.
Надежда Сергеевна посмотрела на нее.
— Спасибо — это хорошо, — сказала она. — Но лучше бы вы в следующий раз не «подъезжали», а сначала спрашивали.
Катя кивнула. Видно было, что ей неприятно. Но неприятно — не значит несправедливо.
На следующий день они собирались шумно, как переезд всегда бывает шумным. Сумки, пакеты, коробка с игрушками, переноска с котом, который выглядел так, будто его депортируют без права переписки. Сашка в коридоре обнимал бабушку и шептал:
— Ба, а я к тебе еще приду?
— Придешь, — сказала Надежда Сергеевна. — Только с предупреждением. И ботинки на коврик.
Сашка засмеялся. Андрей обнял маму крепко, неловко, будто хотел сказать «прости», но не умел. Катя тоже обняла — быстро, осторожно, как человек, который не уверен, что ему рады.
Дверь закрылась. И в квартире наступила тишина — такая, что Надежда Сергеевна даже услышала, как тикают часы. Она прошла на кухню, посмотрела на стол, на свою кастрюлю, на чайник, на аккуратно сложенную тряпку. И впервые за две недели ощутила, что воздух снова принадлежит ей.
Она поставила чайник и достала из шкафа кружку — свою любимую, с небольшим сколом на ручке. Вздохнула и сказала вслух, обращаясь непонятно к кому — к себе, к судьбе, к чайнику:
— Ну что, Надя. Восстановили границы. Не идеально, но жить можно.
Кот, кстати, больше не мяукал. Кот уехал. А вместе с ним уехала часть хаоса. Осталась только обычная жизнь: суп, котлеты, макароны и квитанции, которые теперь хотя бы не вызывали желание смеяться нервно.
И Надежда Сергеевна вдруг подумала: справедливость — это не когда все счастливы. Справедливость — это когда каждый наконец-то делает свою часть работы. Даже если эта работа — просто вовремя забрать свои вещи и перестать считать маму бесплатным приложением к жизни.
Она налила себе чай, села за стол и, как соседка за чашкой, сказала самой себе:
— Всё. Кино закончилось. Теперь пусть живут в своем жанре. А я — в своем...