Список был на одну страницу.
Я развернула бумагу, которую Андрей положил на стол, и начала читать. Подушка особой формы. Бульон только куриный, не из кубиков. Тишина до десяти утра. Телевизор с пультом у кровати. И ещё двенадцать пунктов мелким почерком свекрови.
– Она написала это из больницы? – спросила я.
Андрей кивнул. Он стоял у холодильника и смотрел на меня так, будто я держала в руках не список, а приговор.
– Врач сказал – минимум два месяца. Ей нельзя одной.
Два месяца. Я перевела взгляд на жёлтые занавески, на часы, которые тикали слишком громко. Шестьдесят дней. Может, больше.
– У неё есть квартира, – сказала я. – Можно нанять сиделку.
– Марина.
– Что?
Он провёл рукой по затылку. Этот жест я знала – он делал так, когда не хотел ссориться, но знал, что ссора будет.
– Это моя мать.
Я положила список на стол. Бумага легла рядом с чашкой остывшего кофе, и мне захотелось смять её.
– Я помню, чья она мать.
***
Четырнадцать лет назад я вошла в эту семью.
Мне было двадцать четыре. Андрею – двадцать шесть. Мы расписались в мае, и на свадьбе Галина Петровна подарила мне фартук. Белый, с вышитыми маками. Красивый, если не знать, что она сказала, вручая его.
«Теперь научишься готовить. Мой сын привык к нормальной еде».
Я улыбнулась тогда. Решила – шутка. Свекрови шутят так, это нормально.
Это была не шутка.
Первые четыре года нашего брака я слышала это постоянно. На каждом обеде, на каждом празднике. Суп пересолен. Мясо жёсткое. Рубашка мужа плохо выглажена. Почему Андрей похудел – ты его не кормишь? Почему поправился – ты его закармливаешь?
И главное, что она повторяла чаще всего: «Я думала, он выберет лучше».
Я пыталась понравиться. Готовила её рецепты. Спрашивала советов. Звонила первой по праздникам. Ничего не помогало.
– Она просто такая, – говорил Андрей. – Не обращай внимания.
Но я обращала. Каждое слово царапало. А потом царапины перестали заживать.
***
Полина родилась десять лет назад.
Я думала – внучка всё изменит. Наивная была. Галина Петровна приехала в роддом и первое, что сказала, глядя на ребёнка:
«Нос твой. Жаль».
Я лежала после родов, уставшая до звона в ушах. И услышала это.
Потом были месяцы советов. Ты неправильно держишь. Ты неправильно кормишь. Ты слишком много берёшь на руки. Ты слишком мало берёшь на руки. Ребёнок плачет – значит, мать плохая.
Однажды она пришла без предупреждения. Я не успела убрать квартиру, на кухне стояла гора посуды, Полина капризничала. Галина Петровна окинула взглядом всё это и сказала:
«Я предупреждала Андрея. Не та женщина».
И ушла.
В тот вечер я сидела на полу в ванной и плакала. Полина спала. Андрей был на работе. А я не могла встать. Просто не могла.
Когда он вернулся, я сказала:
– Или она перестаёт так со мной разговаривать. Или я ухожу.
Он выбрал меня.
***
После того вечера Андрей поговорил с матерью. Не знаю, что он ей сказал. Она не извинилась. Никогда. Но критика прекратилась.
Десять лет мы жили в холодном мире. Встречались на днях рождения, на Новый год. Она целовала Полину в макушку, спрашивала про школу. Со мной здоровалась кивком и больше не разговаривала.
Я не скучала по её разговорам.
Но Андрей ездил к ней каждое воскресенье. Возил продукты. Чинил что-то в квартире. Звонил каждый вечер. Она была его матерью, и он её любил.
Я понимала это. На самом деле понимала.
Просто не могла забыть.
***
– Ей некуда идти, – сказал Андрей.
Мы сидели в гостиной. Полина делала уроки у себя в комнате. Телевизор был выключен, и тишина давила.
– У неё есть квартира, – повторила я.
– Она не может быть одна. Операция на бедре, штифты. Ей нельзя вставать без помощи. Первые недели – вообще.
– Сиделка.
– Чужой человек в доме? Она не согласится.
Я усмехнулась.
– А я, значит, должна согласиться.
– Марина.
Он подался вперёд. Морщина между его бровей стала глубже.
– Я знаю, что она делала. Знаю. Но это было давно. Она изменилась.
– Она не изменилась. Она замолчала. Это разное.
– Ей шестьдесят семь лет. Она только что перенесла операцию. Она одна.
– А я четыре года была одна. – Голос сорвался. Я сжала кулаки на коленях. – Четыре года она меня уничтожала, а ты говорил «не обращай внимания».
Он отвёл глаза.
– Я был неправ тогда.
– Да. Был.
Мы молчали. Часы тикали на кухне, и я слышала их даже отсюда.
– Я не прошу тебя её любить, – сказал он. – Я прошу дать ей два месяца. Пока не восстановится. Потом она вернётся к себе. И всё будет как раньше.
Как раньше. Редкие встречи, холодные кивки, молчание. Меня это устраивало. Это был наш договор.
Но теперь он хотел его нарушить.
– Нет, – сказала я.
Андрей уставился на меня так, будто я ударила его.
***
Ночью я не спала.
Лежала и глядела в потолок. Андрей спал рядом, но между нами было расстояние. Он лёг на самый край кровати, и я знала – это не случайно.
Я думала о Галине Петровне. О её лице, когда она говорила «не та женщина». О её тоне, когда она критиковала каждое моё движение. О том, как я плакала в ванной, а Полина спала в кроватке, и я чувствовала себя худшей матерью в мире.
Она никогда не извинилась.
Ни разу за четырнадцать лет.
И теперь я должна ухаживать за ней. Готовить бульон. Поправлять подушку. Видеть её каждый день в своём доме.
Горло сжалось.
Я встала и пошла на кухню. Налила воды, но пить не стала. Просто стояла у окна и глядела на фонарь во дворе.
Тот фартук до сих пор лежал в шкафу. Белый, с маками. Я ни разу его не надела.
***
К утру я так и не уснула. Андрей уехал в больницу рано.
Я отвезла Полину в школу, вернулась домой и села за стол. Список требований всё ещё лежал там, где я его оставила.
Телефон зазвонил в одиннадцать.
– Можешь приехать? – спросил Андрей. Голос у него был усталый.
– Зачем?
– Поговорить с ней. Пожалуйста.
Я хотела сказать «нет». Хотела повесить трубку. Но что-то в его голосе остановило меня.
– Хорошо.
***
Палата была маленькой. Две кровати, одна пустая. На второй лежала Галина Петровна.
Она показалась мне старше, чем была. Худая, бледная. Руки с синяками от капельниц. Волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь просто зачёсаны назад.
Её взгляд остановился на мне. И я увидела в её глазах что-то, чего не видела раньше.
Страх.
– Марина, – сказала она.
Не приветствие. Признание – я здесь.
– Галина Петровна.
Андрей стоял у окна. Пальцы сжимали подоконник.
– Андрей сказал, что ты против, – произнесла свекровь.
Прямо. Как всегда. Она никогда не ходила вокруг.
– Да.
Она кивнула. Отвела взгляд к стене.
– Я понимаю.
Я ждала продолжения. «Но я твоя свекровь». «Но это твой долг». «Но ты обязана».
Она молчала.
– Это всё? – спросила я.
– А что ты хочешь услышать?
Вопрос повис в воздухе. Я сжала ручку сумки.
– Может, извинения? За четыре года?
Галина Петровна повернулась ко мне. Её лицо было неподвижным.
– Я была не права, – сказала она. – Тогда.
Я ждала «но». Но его не было.
– Это не извинение.
– Нет. – Она не отводила взгляда. – Это факт. Я была не права. Я не умею извиняться, Марина. Никогда не умела.
Андрей шагнул от окна.
– Мама…
– Помолчи. – Она снова повернулась ко мне. – Я не буду просить тебя меня простить. Ты не обязана. И не буду просить принять меня в дом. Если ты решила – нет, значит, нет.
Она откинулась на подушку. Движение далось ей с трудом – я увидела, как дрогнули губы.
– Андрей найдёт сиделку. Или я справлюсь сама. Мне не впервой.
***
Мы вышли в коридор.
Андрей прислонился к стене. Он выглядел так, будто не спал несколько ночей.
– Она гордая, – сказал он. – Всегда была.
– Я заметила.
– Она не попросит. Никогда. Даже если будет умирать – не попросит.
Я не сводила глаз с двери палаты.
– И что ты хочешь, чтобы я сделала?
– Решила сама. – Он выпрямился. – Я не буду тебя уговаривать. Ты сказала «нет» – я услышал. Найду сиделку. Буду ездить каждый день. Справимся.
– А если не справитесь?
Он пожал плечами.
– Тогда я буду решать. Это моя мать, моя ответственность.
Он пошёл по коридору к выходу. Я провожала его взглядом и думала о том, как он ездил к ней каждое воскресенье. Десять лет. Не пропустил ни разу.
Он любил её. Несмотря ни на что.
А я?
***
Дома я открыла шкаф в спальне.
Фартук лежал в самом низу. Я не доставала его годами. Присела на корточки и взяла. Белый, с вышитыми маками. Нитки чуть выцвели от времени.
«Теперь научишься готовить».
Я держала его в руках и думала о женщине в больничной палате. Худой. Бледной. Беспомощной.
Она сказала: «Я была не права».
Не «извини». Не «прости». Просто факт.
Этого было мало. На самом деле – ничтожно мало за четыре года боли.
Но она сказала это.
Я положила фартук обратно и закрыла шкаф.
***
Вечером Андрей вернулся поздно.
Он искал сиделку. Обзвонил пять агентств, нашёл одну женщину. Она могла приходить на четыре часа в день. Остальное время – сама.
– Ночью она будет одна, – сказал он. – Если упадёт…
Он не закончил. Не нужно было.
Я сидела на диване. Полина уже спала. В доме было тихо.
– Два месяца, – сказала я.
Андрей поднял голову.
– Что?
– Два месяца. Она живёт в гостевой комнате. Я не буду с ней разговаривать больше, чем нужно. Не буду делать вид, что мы подруги. И если она скажет хоть слово – хоть одно слово – как раньше, она уезжает в тот же день.
Он не сводил с меня глаз.
– Марина…
– Это не ради неё. – Я встала. – Это ради тебя. Потому что ты будешь ездить туда каждый день, не высыпаться, разрываться между нами. Я не хочу наблюдать, как ты себя убиваешь.
Он шагнул ко мне.
– Спасибо.
– Не благодари. – Я отступила. – Я уже жалею.
***
Прошёл месяц.
Галина Петровна живёт в гостевой. Я готовлю ей бульон – куриный, не из кубиков. Андрей помогает ей вставать, Полина носит чай.
Она почти не разговаривает со мной. Здоровается утром. Благодарит за еду. Всё.
Иногда я ловлю её взгляд. Она смотрит на меня, и я не знаю, что она думает. Может, что я недостаточно стараюсь. Может, что бульон пересолен. Может, ничего.
Вчера Полина показывала ей рисунок. Галина Петровна сказала: «Красиво». И улыбнулась. Первый раз за месяц.
Я стояла в дверях.
Она не извинилась передо мной. Ни разу за этот месяц. И я не знаю, извинится ли.
Андрей говорит – она изменилась. Я не уверена. Может, она просто стала слабее. Может, болезнь отняла у неё силы на злость.
Я не простила её. Наверное, не прощу.
Но я пустила её в дом. И пока не знаю – правильно это было или нет.
Остался ещё месяц. Потом она уедет. И мы вернёмся к холодному миру. К кивкам вместо разговоров. К редким встречам по праздникам.
Или нет?
Не знаю.
Андрей вчера сказал – я сильная. Что я сделала то, чего он не смел просить.
А я думаю – может, я просто сдалась? Может, нужно было стоять на своём?
Она третировала меня четыре года. Ни разу не извинилась. А теперь живёт в моём доме, ест мою еду, и я делаю вид, что всё нормально.
Это справедливо?
Не знаю.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории.