Анна Сергеевна прижимала к груди пакет с любимым кормом Барсика — тем самым, диетическим, для пожилых котов, который она искала по всему городу. В свои шестьдесят пять она сохранила легкую походку, но сегодня ноги казались налитыми свинцом. Предчувствие, липкое и неприятное, как осенний туман, преследовало ее с самого утра.
Три месяца назад ее сын, единственный и обожаемый Артем, привел в их просторную сталинку Марину. Марина была ослепительна: фарфоровая кожа, ледяной взгляд голубых глаз и манеры истинной леди, знающей цену каждому своему жесту. Анна Сергеевна, добрая душа, сразу уступила молодым самую большую комнату. Она верила: в тесноте, да не в обиде. Главное, чтобы сыночек был счастлив.
Но Марина видела в квартире не уютное семейное гнездо, а проект. Сначала исчезли старые шторы, затем — любимое кресло покойного мужа Анны Сергеевны. И вот, наконец, в гостиную воцарился он — диван. Огромный, модульный, обтянутый тканью цвета «шампань». Марина называла это «минимализмом и статусностью».
Анна Сергеевна повернула ключ в замке. В квартире пахло дорогим парфюмом и свежим текстилем. Тишина. Обычно Барсик, огромный дымчатый кот с янтарными глазами, встречал её у порога, задевая пушистым хвостом щиколотки. Это был не просто кот — это была живая нить, связывающая её с ушедшим мужем. «Наш хранитель», — шутил когда-то Борис.
— Барсик? Кис-кис, иди кушать, — позвала она, проходя на кухню.
Пусто. В мисках — стерильная чистота, будто из них никогда не ели. Сердце Анны Сергеевны пропустило удар. Она заглянула под стол, в спальню, за шторы.
— Марина? — Анна Сергеевна заглянула в гостиную.
Невестка сидела на новом диване с бокалом минеральной воды, листая глянцевый журнал. Она выглядела безупречно, идеально вписываясь в интерьер «шампань».
— Марина, где Барсик? Он не вышел встречать... — голос Анны Сергеевны дрогнул.
Марина даже не подняла глаз. Она медленно перевернула страницу, и звук шуршащей бумаги показался Анне Сергеевне грохотом обвала.
— Ой, ваш облезлый коврик? — небрежно бросила Марина. — Я его выпустила погулять. Навсегда. Он линял на мою новую обивку. Ты посмотри, Анна Сергеевна, это же кашемировое плетение! Одна его шерстинка — и вид уже не тот.
Анна Сергеевна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она схватилась за дверной косяк, пакет с кормом выпал из рук, рассыпая сухие гранулы по ламинату.
— Ты... ты что наделала?! — выдохнула она, и в её голосе смешались ужас и неверие. — Он же домашний, ему пятнадцать лет! У него зубов почти нет, он на улице не выживет! Это же... это память о Борисе!
Марина наконец соизволила посмотреть на свекровь. В её глазах не было ни капли раскаяния — лишь холодная, кристальная скука.
— Ничего, купите себе плюшевого. Он и по цвету подойдет, и не пахнет, — она поморщилась, глядя на рассыпанный корм. — А в моем доме блохастых тварей не будет. И вообще, Анна Сергеевна, хватит реветь. У меня от ваших слез голова болит. Вы портите мне вечер, я жду Артема с хорошими новостями по контракту.
— В твоем доме? — Анна Сергеевна выпрямилась, и внезапно ее лицо, всегда такое мягкое и податливое, превратилось в маску из сурового камня. — Это мой дом. И Барсик — член семьи.
— Был им, — отрезала Марина, возвращаясь к журналу. — А теперь это стильное пространство. Примите это как данность. Или как повод наконец-то заняться собой, а не собирать шерсть по углам.
Анна Сергеевна не стала спорить. Она поняла, что слова здесь бесполезны. Марина была не просто жестока — она была эмоционально глуха. Женщина бросилась в прихожую, наспех накинула пальто и выбежала в подъезд.
На улице уже сгущались сумерки. Январь в этом году выдался суровым — колючий ветер пробирал до костей, а под ногами хрустел грязный лед. Для домашнего кота, который всю жизнь провел на мягких подушках, этот мир был равносилен открытому космосу.
— Барсик! Барсик! — кричала она, заглядывая под каждую припаркованную машину, за каждый мусорный бак.
Её голос срывался на хрип. Она оббежала двор, заглянула в подвальные оконца, спрашивала прохожих, но те лишь ускоряли шаг, видя пожилую женщину с растрепанными волосами и слезами на глазах.
Прошел час, затем второй. Пальцы на ногах онемели, а щеки горели от мороза. В голове набатом стучали слова Марины: «Навсегда».
Когда Анна Сергеевна, окончательно отчаявшись, вернулась к подъезду, она увидела машину сына. Артем выходил из своего внедорожника, довольный и сияющий.
— Мам? Ты чего в таком виде? Что случилось? — он подбежал к ней, подхватив под локоть.
— Артем... она его выкинула. Твоя жена выкинула Барсика на мороз. Из-за дивана! — Анна Сергеевна разрыдалась на плече у сына.
Артем нахмурился. Он любил мать, но Марина имела над ним странную, почти гипнотическую власть.
— Мам, ну не преувеличивай. Наверное, он просто выскочил, а она не заметила. Мы его найдем. Марина не могла так поступить...
— Она сказала это мне в лицо! — закричала Анна Сергеевна, отстраняясь. — Она назвала его «облезлым ковриком»! Артем, если с ним что-то случится, я никогда... слышишь, никогда этого не прощу!
Они поднялись в квартиру. Марина встретила их в той же позе, лишь бокал теперь был пуст.
— Дорогая, что происходит? Мама говорит, ты выставила кота? — Артем старался говорить мягко, заглядывая в глаза жене.
Марина изящно поднялась, подошла к мужу и поправила его галстук.
— Артем, котик просто старый и больной. Он портил интерьер и твою аллергию — помнишь, ты чихал в прошлом месяце? Я позаботилась о нашем комфорте. Разве ты не хочешь, чтобы дома было чисто и красиво?
— Но мама...
— Мама привыкнет, — Марина нежно улыбнулась, игнорируя присутствие Анны Сергеевны. — Я уже заказала потрясающую вазу на то место, где стояла его миска. Пойдем ужинать? Я заказала твой любимый стейк.
Анна Сергеевна смотрела на сына, ожидая его слова. Она ждала, что он возмутится, что он прикажет жене немедленно идти искать животное. Но Артем лишь отвел взгляд.
— Мам, ну... может, правда, так лучше? Он ведь старенький был. Мы тебе нового купим, породистого. Сфинкса! Они вообще не линяют.
В этот момент в душе Анны Сергеевны что-то окончательно надломилось. Она посмотрела на эту «идеальную» пару, на этот диван цвета шампанского, который теперь казался ей пятном гнили посреди комнаты.
— Сфинкса... — тихо повторила она. — Значит, так.
Она развернулась и ушла в свою комнату. Но не для того, чтобы плакать. Она достала из шкафа старый чемодан. Если в этом доме больше нет места для любви и сострадания, значит, в нем больше нет места и для неё.
Но сначала — Барсик. Она найдет его, чего бы ей это ни стоило. И тогда Марина поймет, что цвет «шампань» очень плохо сочетается с цветом настоящей ярости.
Анна Сергеевна не спала всю ночь. В её комнате, единственном уцелевшем островке старой жизни, пахло лавандой и пыльными книгами. Она сидела у окна, вглядываясь в темноту двора, надеясь увидеть знакомый дымчатый силуэт под светом фонаря. Артем пару раз стучался в дверь, бормотал что-то извиняющееся, но она не ответила. Сын стал для неё чужим в тот момент, когда выбрал «комфорт» и стейк вместо преданности существу, которое росло на его глазах.
На рассвете, когда небо окрасилось в грязновато-розовый цвет, Анна Сергеевна оделась. Она надела старое пальто, теплые рейтузы и повязала плотный платок. В сумку она положила оставшиеся пакетики корма, фонарик и — самое главное — фотографию Барсика.
Выходя из комнаты, она столкнулась в коридоре с Мариной. Та, в шелковом халате цвета пыльной розы, варила кофе. Аромат зерен, который раньше казался Анне Сергеевне бодрящим, теперь вызывал тошноту.
— Опять за своим ковриком? — Марина пригубила кофе, глядя на свекровь свысока. — Анна Сергеевна, посмотрите на себя. Вы выглядите как городская сумасшедшая. Соседи уже шепчутся. Вы позорите Артема.
Анна Сергеевна остановилась. Она медленно повернулась к невестке. В её взгляде не было привычной мягкости — только холодная, рассудительная ясность.
— Знаешь, Марина, — тихо произнесла она. — Вещи легко заменить. Диван, вазу, даже квартиру. Но когда ты выбрасываешь чью-то жизнь, ты выбрасываешь свою душу. Боюсь, под твоим шелком уже давно ничего не осталось.
— Не драматизируйте, — фыркнула Марина, но её рука с чашкой на секунду дрогнула. — И вытрите пол в прихожей, когда вернетесь. Вы натащили песка.
Анна Сергеевна вышла, не захлопнув дверь — пусть холод зимнего подъезда хоть немного проветрит эту стерильную скверну.
Весь день прошел как в тумане. Она обходила подвалы, заглядывала в мусорные баки, клеила объявления на столбы. Пальцы болели от ледяного клея, а ноги гудели. К полудню к ней подошел местный дворник, дядя Паша, угрюмый мужчина в оранжевом жилете.
— Кота ищете, Сергеевна? Дымчатого такого, с порванным ухом?
— Да! Паша, вы видели его? Где он? — она схватила его за рукав.
— Видел вчера вечером. Шустрая девка ваша его в коробке к гаражам вынесла. Он там метался, бедолага. Потом собаки приблудные налетели, погнали его в сторону промзоны. Там стройка новая, за забором.
Сердце Анны Сергеевны оборвалось. Промзона. Это километры бетона, арматуры и бродячих псов. Шансов у домашнего старика там не было. Но она не повернула назад.
Она шла вдоль бесконечного забора стройки, зная, что заходить туда опасно. И вдруг — тихий, почти неслышный звук. Тонкое, надтреснутое «мяу». Оно донеслось из узкой щели под бытовкой строителей.
— Барсик? Малыш, это я!
Она опустилась на колени прямо в грязный снег. Из-под темного днища бытовки на неё смотрели два огромных янтарных глаза. Кот был в ужасном состоянии: шерсть свалялась, лапа неестественно подвернута, а на мордочке — запекшаяся кровь. Он не выбежал к ней, он лишь слабо заскреб когтями по мерзлой земле.
— Боже мой, маленький мой... — Анна Сергеевна, не обращая внимания на боль в суставах, полезла в узкий лаз.
Она вытащила его, грязного и дрожащего, прижала к груди, пряча под пальто. Барсик ткнулся холодным носом в её шею и слабо замурчал — звук, похожий на прерывистое дыхание старого мотора.
— Теперь всё будет хорошо. Мы не вернемся туда, слышишь? Мы больше никогда туда не вернемся.
У неё не было плана. Денег в кошельке едва хватало на ветеринара. Но в этот момент в её кармане завибрировал телефон. Звонила её старинная подруга, Елена Павловна, с которой они не общались пару месяцев из-за вечной занятости Артема и капризов Марины.
— Анечка, я тут слышала... Соседка твоя сказала, ты кота ищешь? Что у вас там происходит?
Через полчаса Анна Сергеевна уже сидела в уютной кухне Елены Павловны. Барсик, перебинтованный и накормленный обезболивающим, спал на теплой грелке в старой корзинке.
— Значит, диван «шампань»? — Елена Павловна поставила перед подругой чашку с крепким чаем и рюмку коньяка. — Ну, Аня, пришло время показать этой кукле, что такое настоящий винтаж. Ты ведь не собираешься это так оставить?
— Я просто хочу забрать свои вещи и уйти, Лена. Я не могу дышать с ними одним воздухом.
— Уйти? Нет, дорогая. Ты — владелица трех четвертей этой квартиры. Помнишь, как Борис оформлял дарственную? Артему принадлежит лишь малая доля, которую он, по глупости, уже «переписал» на свои обещания перед женой. Ты имеешь полное право распоряжаться своим имуществом.
Анна Сергеевна посмотрела на свои натруженные руки. В ней просыпалось забытое чувство — достоинство женщины, которую слишком долго считали просто «бесплатным приложением» к квартире.
Тем временем в «идеальной» квартире Марины начался хаос.
Всё началось с мелочи. Марина обнаружила на своем новом диване цвета «шампань» крошечное пятнышко. Видимо, Артем, расстроенный ссорой с матерью, неаккуратно прихлебывал кофе. Она начала тереть его дорогим очистителем, но ткань, вопреки обещаниям рекламы, пошла разводами.
— Артем! Посмотри, что ты сделал! — кричала она. — Весь вид испорчен!
Артем, который весь день чувствовал себя последним подлецом, вдруг сорвался.
— Да к черту твой диван, Марина! Мама весь день на морозе! Телефоны отключила. Если с ней что-то случится...
— Ой, перестань. Погуляет и вернется. Куда она денется на свою пенсию? — Марина раздраженно бросила тряпку. — Лучше вызови клининг. И завтра мы едем выбирать новую мебель в прихожую. Я решила, что те старые шкафы твоей матери нужно выкинуть. Они пахнут нафталином.
В этот момент входная дверь открылась. На пороге стояла Анна Сергеевна. Она была спокойна. За её спиной маячили двое крепких мужчин в рабочих комбинезонах.
— Мама! Слава богу! Где ты была? — Артем бросился к ней.
— У друзей, Артем. Я пришла за вещами.
Марина вышла в коридор, сложив руки на груди.
— Наконец-то. Надеюсь, вы нашли своего блохастого и пристроили его в приют?
Анна Сергеевна посмотрела на невестку с пугающей улыбкой.
— Барсик в надежных руках. А вот вам, ребята, — она обернулась к рабочим, — работа на сегодня. Видите этот диван в гостиной? Вынесите его на помойку. Прямо сейчас.
В квартире повисла звенящая тишина.
— Что?! — Марина поперхнулась воздухом. — Вы не имеете права! Это мой диван! Я за него отдала три свои зарплаты!
— В этой квартире, — ледяным тоном произнесла Анна Сергеевна, — нет места вещам, которые стоят дороже человечности. Артем, ты можешь оставаться здесь со своей женой, если хочешь. Но с завтрашнего дня я выставляю свою долю квартиры на продажу. И поверь мне, я найду самых «замечательных» покупателей. Например, ту многодетную семью из пригорода, о которой мне говорила Елена Павловна. Им как раз нужно жилье в центре. Десять человек, три собаки и полная свобода самовыражения.
Марина побледнела. Она представила, как её стерильный рай превращается в шумный табор.
— Ты... ты не посмеешь. Артем, скажи ей!
Но Артем молчал. Он смотрел на мать и впервые за долгое время видел в ней ту сильную женщину, которая когда-то в одиночку вытянула его в девяностые.
— И еще одно, Марина, — добавила Анна Сергеевна, указывая на рабочих, которые уже начали отстегивать модули дивана. — Шампань — это цвет праздника. А у нас в доме сегодня похороны. Похороны твоего эгоизма. Выносите, ребята. Аккуратно, не поцарапайте мои стены.
Когда огромный модульный диван, символ власти Марины, покинул квартиру, гостиная оголилась. Старый паркет под ним выглядел потертым, но настоящим.
— Завтра я приду с юристом, — сказала Анна Сергеевна сыну. — Решай, Артем, на чьей ты стороне: на стороне кашемирового плетения или на стороне матери.
Она развернулась и ушла, оставив Марину истерично рыдать на пустом полу, а Артема — стоять посреди руин своей «идеальной» жизни. Но настоящая битва была еще впереди.
Прошел месяц. Февральская стужа сменилась робкой оттепелью, и с крыш сталинки на набережной начала падать первая, еще ледяная капель. Для Анны Сергеевны этот месяц стал самым сложным и одновременно самым ясным в жизни. Она больше не была «тихой мамой», которая боится лишний раз звякнуть чайной ложкой, чтобы не разбудить капризную невестку.
Она временно поселилась у Елены Павловны. Барсик быстро шел на поправку. Сломанная лапа срослась, хотя кот теперь немного припадал на нее, что придавало ему вид старого заслуженного пирата. Он часами лежал на подоконнике, подставляя мордочку скудному зимнему солнцу, и его мурчание было для Анны Сергеевны лучшей музыкой.
А в квартире на набережной тем временем разыгрывалась настоящая драма.
Марина была в ярости. Продажа доли квартиры — это был не просто блеф. Юрист Анны Сергеевны, суровый мужчина в очках в толстой оправе, предоставил документы: Анна Сергеевна имела полное право вселиться в свои комнаты или продать их. Вариант с многодетной семьей с тремя овчарками перестал быть шуткой, когда в квартиру пришли первые «покупатели» — шумная компания, которая деловито обсуждала, где они поставят двухъярусные кровати и где будут хранить велосипеды.
— Артем, сделай что-нибудь! — кричала Марина, расхаживая по пустой гостиной. — Они испортят паркет! От них пахнет дешевым табаком! Мы должны выкупить её долю.
Артем сидел на простом складном стуле (другой мебели в гостиной после «депортации» дивана так и не появилось). Он выглядел постаревшим на десять лет.
— На что, Марина? Все наши сбережения ушли на твой ремонт и этот проклятый диван, который теперь гниет на складе уценки. У меня нет таких денег. И банк не дает новый кредит — у нас и так долги.
— Тогда договорись с ней! — Марина сорвалась на визг. — Она же твоя мать! Она должна тебя пожалеть!
Артем поднял на жену глаза. В них больше не было того восхищения, которым она питалась три года.
— Пожалеть? Она просила тебя пожалеть кота, которому пятнадцать лет. Ты ответила, что у тебя от её слез болит голова. Знаешь, что у меня болит сейчас, Марина? У меня болит гордость. За то, что я позволил тебе превратить наш дом в холодную витрину.
Встреча была назначена на нейтральной территории — в маленьком уютном кафе. Анна Сергеевна пришла первой. Она выглядела великолепно: новый кашемировый палантин (цвета глубокого индиго, а вовсе не «шампань»), аккуратная прическа и спокойный, прямой взгляд.
Артем и Марина вошли вместе, но между ними чувствовалась пропасть. Марина попыталась разыграть свою последнюю карту — смирение.
— Анна Сергеевна, — начала она, едва присев, — мы признаем, что погорячились. Возможно, я была слишком... требовательна к чистоте. Давайте забудем обиды. Забирайте свои заявления. Мы купим вам любую путевку в санаторий, только вернитесь домой. Нам нужно спокойствие.
Анна Сергеевна медленно размешала сахар в чашке.
— Спокойствие, Марина? Или тебе просто страшно потерять прописку в центре и статус хозяйки большой квартиры?
— Мам, ну правда, давай по-человечески... — вставил Артем.
— По-человечески, Артем, я поступила, когда не выставила вас за дверь в ту же ночь, — отрезала она. — Я приняла решение. Я не буду продавать долю чужим людям. Я знаю, как вы любите этот район.
Марина облегченно выдохнула, и на её лице уже начала проступать торжествующая ухмылка. Но Анна Сергеевна продолжила:
— Я подарю свою долю тебе, Артем. Но при одном условии.
— Каком? — хором спросили супруги.
— В дарственной будет прописано обременение. Я оставляю за собой право пожизненного проживания, и... — Анна Сергеевна сделала паузу, — Марина должна будет официально, письменно зафиксировать своё согласие на присутствие в квартире любых животных, которых я сочту нужным там держать. И если хоть один волос упадет с головы моего кота по её вине — право собственности аннулируется и переходит благотворительному фонду защиты животных.
Марина поперхнулась водой.
— Это абсурд! Это шантаж!
— Нет, милая, — улыбнулась Анна Сергеевна. — Это страховой полис. Но есть и вторая часть условия. Чтобы возместить моральный ущерб Барсику и моим нервам, ты, Марина, в течение следующего года будешь дважды в неделю по субботам работать волонтером в приюте для бездомных животных. В том самом, куда я жертвую деньги. Будешь мыть вольеры. Убирать шерсть. И смотреть в глаза тем, кого такие, как ты, выставили за дверь из-за «не того цвета».
— Никогда! — вскричала Марина. — Мои руки... мой маникюр! Артем, скажи ей!
Артем долго молчал. Он смотрел на Марину, чья красота сейчас казалась ему колючей и безжизненной, как ледяная скульптура. А потом он посмотрел на мать.
— Это справедливо, — тихо сказал он. — Либо так, Марина, либо мы съезжаем на съемную однушку в Капотню, потому что я больше не могу платить за этот пафос. И там ты будешь мыть полы сама, без клининга.
Марина посмотрела на мужа с ужасом. Выбор между «грязными вольерами» и «нищетой» был для неё очевиден. Её мир рухнул. Цвет «шампань» оказался цветом дешевой шипучки, которая быстро выдохлась, оставив лишь неприятное послевкусие.
Прошло полгода.
В большой гостиной сталинки снова висели тяжелые уютные шторы. На полу вместо холодного ламината лежал пушистый ковер, по которому самозабвенно гонял игрушечную мышь Барсик. Он немного прихрамывал, но это не мешало ему чувствовать себя королем.
Марина вернулась домой в субботу вечером. От неё пахло дешевым дезинфектором и мокрой собачьей шерстью. Она выглядела уставшей, её дорогой маникюр давно сменился короткими, практичными ногтями. Она молча прошла на кухню, налила себе чаю и села за стол.
— Как там сегодня? — спросила Анна Сергеевна, не отрываясь от вязания.
— Привезли щенков из промзоны, — глухо ответила Марина. — Один совсем слабый... Дымчатый, чем-то на вашего похож. Я его полдня на руках грела.
Она подняла глаза. В них больше не было льда. В них была странная, выстраданная тишина. Марина подошла к подоконнику, где дремал Барсик, и... нежно, едва касаясь, погладила его за ухом. Кот приоткрыл один глаз, узнал её и, вопреки ожиданиям, не убежал, а громко и примиряюще замурчал.
— Знаете, Анна Сергеевна... — Марина замялась. — Тот диван... я его сегодня на авито окончательно продала. За копейки.
— И что ты сделаешь с деньгами? — поинтересовалась свекровь.
— Куплю в приют новые обогреватели. Скоро осень, там будет холодно.
Анна Сергеевна отложила спицы и впервые за всё время тепло посмотрела на невестку.
— Ну что ж... Кажется, этот цвет подходит к нашему дому гораздо больше, чем «шампань».
В квартире было тепло. Пахло пирогами с корицей, старой кожей книг и настоящей жизнью — той самой, которую нельзя испортить пятнышком на обивке, потому что её главная ценность была скрыта глубоко внутри.
