Аня всегда считала, что Новый год — это для людей, у которых есть время.
Для тех, кто успевает купить мандарины не в последний момент, повесить гирлянду не на один вечер, а «чтобы красиво», и хотя бы раз в жизни увидеть, как город медленно переходит в праздники, а не в дедлайны.
У неё же всё было проще: декабрь — это аврал. Январь — это разбор завалов после декабря. А «атмосфера»… ну, атмосферу она когда-нибудь почувствует потом. Когда разбогатеет, уедет на остров, выключит телефон и будет пить коктейль из кокоса. В теории.
На практике она работала в маркетинге и жила как человек, который всё время бежит за поездом и каждый раз успевает вскочить на последнюю ступеньку — но так и не садится на место.
Праздничный город она видела из такси, когда ехала на очередную встречу. Гирлянды — как размытые полосы света в окне. Ёлку — на площади, мельком, пока отвечала в чате «да, согласовано» и «давайте правку до вечера».
И даже подарки себе она не покупала.
Потому что подарок — это когда ты рада. А радоваться у неё как-то не получалось: сначала надо закончить проект, потом ещё один, потом исправить, потом… потом новый.
* * *
В этом декабре у неё всё пошло не так.
Сначала — бессонные ночи. Потом — кофе натощак. Потом — странное ощущение, что сердце стучит слишком громко, как будто старается перекричать её собственную усталость. Аня делала вид, что это нормально. «Сезон же». «Все так работают». «Потом отлежусь».
Она отлежалась внезапно.
28 декабря утром Аня проснулась и поняла, что не может подняться.
Голова была тяжёлая, как мокрая вата. Горло — как наждак. В носу всё горело. И вдобавок — температура, такая, что даже одеяло казалось ледяным.
Она села на кровати, посмотрела на телефон — и увидела двадцать семь уведомлений.
Рабочий чат. Клиент. Коллеги. «Ань, а ты можешь глянуть?», «Ань, срочно надо», «Ань, без тебя никак».
Она попыталась встать. Не получилось. Попыталась вдохнуть глубже — и закашлялась так, что в глазах потемнело.
— Ну вот, — сказала она вслух. — Отлично. Молодец.
Она написала начальнице: «Я заболела. Температура. Сегодня никак». Пальцы дрожали, будто она совершала преступление.
Через минуту пришёл ответ:
«Выздоравливай. Но если сможешь, хотя бы вечером ответь клиенту».
Аня хотела рассмеяться, но вместо этого снова закашлялась.
Она понимала, что по-хорошему надо вызвать врача. Купить лекарства. Хотя бы поесть.
Но ей вдруг стало так обидно, что захотелось позвонить кому-то «своему». Не по работе. По жизни.
У неё был парень — Илья. Не муж, не «всё серьёзно», но они встречались полгода, и ей казалось, что у них нормально. Он говорил правильные вещи: «ты молодец», «я горжусь твоей целеустремлённостью». Он любил рассуждать, как важно поддерживать партнёра.
Аня набрала его.
— Привет, — сказала она сипло. — Я заболела. Температура. Кажется, сильная простуда.
Илья помолчал, будто проверял в голове расписание.
— Ох… — сказал он. — Ну ты давай, поправляйся. Я сейчас на сборах с ребятами, мы готовимся к вечеру, там… ну ты понимаешь. Но ты держись, окей? Пей чай.
— Пей чай, — повторила Аня тихо.
— Ну да. Ты же у нас сильная, — бодро сказал Илья. — Если что, напиши.
И отключился.
Аня посмотрела на телефон так, будто он её предал. Потом написала в общий чат подруг: «Девочки, я заболела, температура. Мне тяжело». Ответы прилетели быстро, как по шаблону:
«Ой бедняга, выздоравливай!»
«Держись!»
«Чай с лимоном обязательно!»
«Мы тебя любим!»
А потом — тишина. Потому что у всех свои планы, подарки, салаты, предновогодние хлопоты.
Аня откинулась на подушку и почувствовала, как обида поднимается вверх, как волна.
Она не хотела никого обвинять. Никому ничего не должна. И ей никто не должен.
Но почему-то именно в этот момент в голове всплыло простое детское знание: если ты заболела — кто-то приходит. И сидит рядом. И делает так, чтобы тебе было не страшно.
И тут она вспомнила бабушку.
* * *
Бабушка жила в соседнем районе. Валентина Сергеевна, семьдесят два, маленькая, крепкая, с той самой «бабушкиной» энергией, которая способна одновременно сварить суп, отругать соседа за мусор и успокоить плачущего ребёнка.
В детстве Аня встречала у бабушки Новый год почти каждый раз. Родители работали, бегали, спорили, а бабушка просто делала праздник.
У неё было главное: запахи.
Запах мандаринов, оливье, курицы в духовке. Запах горячего утюга, которым бабушка гладила «праздничную» скатерть. Запах ёлки, которую они ставили в угол и украшали игрушками, старше самой Ани.
И ещё — телевизор.
«Ирония судьбы» как закон природы. «Карнавальная ночь» как обещание, что жизнь может быть лёгкой и смешной. «Голубой огонёк», от которого взрослые морщились, но всё равно смотрели, потому что Новый год без него будто бы не Новый год.
Аня набрала бабушку и постаралась говорить бодро.
— Ба, привет. Как ты?
— Анька? — бабушкин голос был сразу живой. — Ты чего так рано? Что случилось?
Аня хотела сказать: «ничего». Хотела улыбнуться в голосе. Но бабушка знала её слишком хорошо.
— Ты заболела, — сказала Валентина Сергеевна, как приговор. — Я слышу.
— Да так, простуда, — попыталась отмахнуться Аня. — Ничего страшного.
— «Ничего страшного» у тебя всегда означает «мне плохо, но я буду делать вид, что я железная», — спокойно сказала бабушка. — Температура?
Аня вздохнула.
— Тридцать восемь с копейками.
В трубке на секунду стало тихо. Потом бабушка сказала:
— Я выезжаю.
— Ба, не надо! — испугалась Аня. — Ты чего, мороз, праздник, ты устанешь, я сама…
— Ань, — бабушка произнесла её имя так, как произносят только бабушки: строго и очень нежно одновременно. — Ты сейчас лежи. Я возьму всё, что надо. И не спорь.
— Но…
— Не спорь, говорю. Я уже пошла одеваться.
И отключилась.
Аня лежала в кровати и вдруг почувствовала странное облегчение. Как будто кто-то снял с неё обязанность быть взрослой.
* * *
Через полтора часа в дверь позвонили.
Аня кое-как дотащилась до прихожей, открыла — и увидела бабушку в тёплом платке и пуховике, с двумя большими сумками и лицом человека, который пришёл спасать мир.
— Ну-ка, — сказала Валентина Сергеевна, разуваясь. — Где моя больная?
— Я… тут, — пробормотала Аня и вдруг поняла, что сейчас расплачется.
Бабушка потрогала ей лоб, цокнула языком.
— Господи, горячая, как батарея. Почему ты врачу не позвонила?
— Я думала… само пройдёт.
— Конечно, — буркнула бабушка. — У тебя всё само должно пройти. Работа сама сделается, здоровье само восстановится, Новый год сам придёт и сам уйдёт. Умница, что сказать.
Она пошла на кухню, как домой. Достала из сумки лекарства, пачку куриного бульона в контейнере, банку варенья, мандарины и — Аня не поверила — маленькую гирлянду.
— Ба, ты серьёзно гирлянду привезла? — хрипло спросила Аня.
— Конечно, серьёзно, — сказала бабушка. — Новый год без гирлянды — это просто ночь. А тебе надо праздник. Ты и так как белка в колесе.
Она включила гирлянду — и кухня сразу стала другой: тёплой, живой, как будто в ней появились мягкие огоньки не только на проводе, но и в воздухе.
Бабушка сварила бульон, заставила Аню выпить таблетки, уложила обратно в кровать и сидела рядом, пока та засыпала.
— Спи, — говорила она тихо. — Спи, моя девочка. Я рядом.
Аня провалилась в сон, как в детство.
* * *
Следующие два дня прошли странно и хорошо.
Аня почти не вставала. Бабушка ходила по квартире, как маленький домовой: то чай поставит, то влажной тряпкой что-то протрёт, то принесёт градусник, то заставит съесть пару ложек супа.
— Ба, ну ты не обязана… — пыталась ворчать Аня.
— Я не обязана, — спокойно отвечала бабушка. — Я хочу. Разница есть.
Аня в какой-то момент поняла, что за последние годы никто так о ней не заботился. Не потому что «люди плохие». А потому что она сама не позволяла. Она всегда была «нормальная», «держится», «сама справится». И вот лежит сейчас, с красным носом, в старой футболке, и бабушка делает ей компресс, как будто Ане снова восемь лет.
30 декабря вечером бабушка достала из сумки пакет.
— Я тебе кое-что привезла, — сказала она.
— Подарок? — удивилась Аня.
— Не умничай, — отмахнулась бабушка. — Вот.
Это была небольшая ёлка. Маленькая, живая, в горшке.
— Ба! — Аня даже приподнялась. — Зачем?
— Затем, — сказала бабушка. — Чтобы у тебя был Новый год. У тебя же его вообще нет.
Они поставили ёлку на тумбочку у окна. Бабушка достала из другой сумки коробку с игрушками — и Аня ахнула: старые стеклянные шарики, советские сосульки, маленький Дед Мороз, который пахнет пылью и временем.
— Это мои, — сказала бабушка. — Ты их в детстве любила. Помнишь?
Аня сглотнула.
— Помню.
Они украшали ёлку медленно. Бабушка ворчала, что Аня «всё на верх вешает», Аня смеялась и кашляла, но ей было хорошо.
А на кухне бабушка готовила «как в детстве»: оливье, селёдку под шубой, запекала курицу. Не потому что «так надо». А потому что это был язык любви, который бабушка знала лучше всего.
* * *
31 декабря Аня проснулась уже без температуры. Слабая, но живая. Впервые за много лет она не открыла рабочий чат сразу.
Телефон лежал рядом, и она не трогала его целых пятнадцать минут. Это было почти подвигом.
К обеду ей написал Илья:
«Как ты? Уже лучше? Я сегодня занят, но завтра можем созвониться».
Аня посмотрела на сообщение и вдруг почувствовала, что не злится. Просто… понимает.
Понимает, что «выздоравливай» — это не поддержка. Это откуп.
А поддержка — это когда человек приезжает с сумками, ругается, варит бульон, ставит гирлянду и делает так, чтобы твой мир снова стал тёплым.
Вечером они с бабушкой накрыли стол. Небольшой, но красивый. Бабушка даже достала «праздничные» тарелки. Аня смеялась:
— Ба, ты как будто свадьбу празднуешь.
— А что, — бабушка хитро прищурилась. — Новый год тоже событие. Ты же живая. Это уже повод.
Они включили телевизор. Началась «Ирония судьбы». Аня лежала на диване под пледом, бабушка рядом, в очках, с чашкой чая.
— Смотри, — сказала бабушка. — Вот ты как Надя. Умная, работаешь, а счастье всё мимо пробегает. Потому что ты всё время на работу смотришь.
— Ба, — простонала Аня. — Ну началось.
— Да ладно, — отмахнулась бабушка. — Я же любя.
Под бой курантов бабушка налила Ане немного шампанского.
— Загадывай желание, — сказала она.
Аня улыбнулась.
— А ты?
— Я уже своё загадала, — сказала бабушка тихо. — Чтобы ты была не такая упрямая. И чтобы ты помнила: праздники нужны не для красоты. А чтобы жить.
Аня посмотрела на бабушку — и почувствовала, как в груди стало тепло.
Они чокнулись.
— С Новым годом, — сказала бабушка.
— С Новым годом, ба, — ответила Аня.
За окном гремели салюты. На кухне мигала гирлянда. Ёлка блестела старыми игрушками, и казалось, что время действительно можно повернуть назад — не навсегда, но хотя бы на одну ночь.
Аня подумала: может, этот год и правда начнётся иначе.
Не с дедлайна.
Не с «держись».
А с простого, домашнего, настоящего: кто-то рядом. Тёплый бульон. И ощущение, что ты не обязана всё тащить одна.
Автор: Алевтина Игнатьева
---
---
Загадка
Домик был старый, но вполне ухоженный. Мало он простоял пустым, не успел одичать и обветшать. «Ну и слава богу! — подумала Маша. — Мужика на сегодняшний день у меня нет. Да и, наверное, уже не будет. А сама я не из тех могучих русских баб, которые во всем спецы: и в забивании гвоздей, и в торможении коней, и в походах по горящим избам!»
Она поднялась на крылечко, достала из сумки ключ и отперла массивный навесной замок.
***
Этот дом Маше неизвестно почему завещала баба Люба. Старушка малознакомая, хоть и родственница. Странно, но кто его знает, как мозги у таких глубоких стариков работают. Ведь бабе Любе было по Машиным подсчетам что-то около ста лет. Маша приходилась ей то ли внучатой племянницей, то ли двоюродной внучкой. Короче, нашей портнихе поварихой.
Маша бывала у бабы Любы в далекой юности. Уже тогда баба Люба была хорошо в годах. Но жить предпочитала одна. Родню никогда не напрягала, помощи не просила. А вот недавно взяла и умерла.
Когда Маше позвонили и сообщили, что у нее в деревне Загадка умерла бабушка, та даже не сразу вспомнила о бабе Любе. И уж тем более не ожидала, что она оставит свой домик и двенадцать соток земли именно ей — Маше.
— Подарок тебе к будущей пенсии! — пошутил тогда Машин муж, Михаил.
— Тю, до пенсии еще, как до Луны пешком, — отмахнулась Маша. — Мне ведь только пятьдесят четыре. А пока я до шестидесяти доскриплю, ее, глядишь, еще отодвинут. Так что это просто подарок. Только вот понять не могу, за какие такие заслуги. Я ведь даже не знала, что баба Люба до недавнего момента жива была. Думала, она уже давным-давно к праотцам отправилась. Лет-то ей сколько. Ну да ладно, не в моем положении капризничать. Раз подарили — будем пользоваться.
— Или продадим! — потер руки Михаил.
***
Хорошо, что не продали. Через пару-тройку месяцев после того, как Маша стала землевладелицей, ее ожидал еще один сюрприз. Гораздо менее приятный, чем получение наследства. Оказалось, что ее драгоценный Михаил ей изменяет. Да, вот так вот. Седина в бороду, бес в ребро, камень за пазухой. . .
. . . дочитать >>