Секретаря Полина выбирала подстать себе — и не потому, что не доверяла чужим рукам, просто верила: в этом мире слишком мало людей, способных понять тебя с полуслова, предугадать настроение и не перепутать важное с суетным. Хотя, чего уж там кривить душой? Взяла она не просто кого-то «подстать», а лучшую подругу — ту, с кем можно было не только решать служебные вопросы, но и на перерыве обсудить нелепый сериал, внезапную покупку или чьи-то непонятные взгляды из соседнего отдела. Беспроигрышный вариант, как любила говорить Полина: и работа сделана, и душа в тепле.
Сегодня, впрочем, никакая работа не шла. День тянулся ленивой, липкой нитью, в которой каждое движение требовало усилия, а каждый вздох будто мешал серому, нависшему над городом небу. Полина сидела, уткнувшись взглядом в монитор, но видела только собственное отражение и усталость в уголках глаз. Хотелось спать, зевки сменяли друг друга, а ноги, затёкшие от сидения, двигались с неохотой, словно принадлежали пожилой даме, а не женщине в расцвете сил.
Виной всему был дождь — мерзкий, вязкий, не прекращавшийся со вчерашней ночи. Он не просто шёл — он тянулся, как старая нить, сыпался из небесных складок и пропитывал всё вокруг до последней песчинки. Город погрузился в сонное оцепенение: улицы стали зеркалами, окна — серыми пятнами, а люди — тенями, спешащими к теплу. Этот дождь будто нашёптывал: «Сиди дома, укутайся в плед, заварите чай с облепихой, открой книгу и забудь о суете».
Полина зевнула в третий раз и перевела взгляд на Киру. Та тоже еле держалась, то и дело пряча в кулак очередной зевок. Этого было достаточно, чтобы принять решение. Полина встала, потянулась и, смахнув с плечей воображаемую лень, решительно произнесла:
— Пошли обедать.
Голос её прозвучал как спасение. Кира сразу оживилась, глаза блеснули.
— Начальница, десять утра. Не рановато ли для обеда?
Полина театрально оглядела пустой офис.
— Ты видишь клиентов?
— Нет.
— И я не вижу. Нормальные люди в такую погоду дома сидят. Так что пошли. Хочу чаю. И чего-нибудь вредного.
Они накинули пальто, спрятались под общим зонтом и вышли на улицу, где воздух пах мокрым асфальтом и терпкой свежестью листвы. Дождь барабанил по куполу зонта с той настойчивостью, какой добиваются признания, но женщины шли уверенно, лавируя между лужами, будто по знакомому маршруту — через дорогу к их любимому кафе, маленькому, тёплому, с витриной, за которой всегда стояли свежие булочки.
Официант, знавший их по именам, едва завидев, сразу проводил к привычному столику у окна. Слегка склонив голову, он быстро перечислил, что сегодня в меню, и исчез, оставив после себя лёгкий запах кофе и терпкой корицы. Полина, лениво вертя ложку в руках, посмотрела в окно:
— Ну и погодка. Только начало осени, а уже такой холод и мрак. Что ж дальше будет?
Кира усмехнулась, согревая ладони о чашку:
— Судя по всему, точно не лучше. Я уже пуховик достала проветрить. Зимний. Чую, скоро пригодится.
Полина оживилась:
— Точно! Мне тоже надо. Я всё думала вчера... — она вдруг запнулась, будто вспомнила что-то важное, и, хлопнув себя по лбу, протянула с досадой: — Вот я растяпа.
Кира вскинула брови.
— Что такое? Плиту не выключила?
— Да нет, — отмахнулась Полина. — Забыла Женьке сказать, что камеру починили. Она же у нас барахлила. Я потому и шубу не доставала — ждала мастера. Мало ли кого пришлют, а я дома одна. Он вчера приходил, всё сделал, а я и забыла.
С этими словами она полезла в сумку, достала телефон и, уже открывая приложение, добавила:
— Надо хоть проверить, работает ли.
На экране появилось знакомое изображение — их квартира, чистая, тихая, с чуть размытым фокусом. Ничего необычного: стол, кресло, мягкий свет из окна. Полина положила телефон на стол, и женщины лениво наблюдали, как на экране дрожит картинка от сигнала. Несколько секунд — тишина, только капли за стеклом и лёгкий шум кафе. А потом вдруг послышались голоса.
Кира наклонилась ближе, морща лоб.
— А это что? Женька твой не на работе?
Полина нахмурилась.
— Не знаю. Утром ушёл.
Сначала Полина не поняла, что именно происходит, будто сознание её отказалось принимать увиденное, сопротивлялось, упиралось, цепляясь за мысль, что это какая-то ошибка, случайная запись, может, старый файл или сбой камеры, но стоило звуку прорваться сквозь белый шум, как сомнений не осталось — в кадре отчётливо виднелись знакомые очертания гостиной, и там, среди домашней тишины, стояли двое: её свекровь, вечно суетливая, с видом непогрешимого полководца, и Евгений — её муж, тот самый, который ещё утром спешил на работу, целуя её в висок с ленивой нежностью. Сначала всё казалось безобидным: он что-то говорил, она что-то отвечала, но потом, когда его руки подняли с дивана нечто громоздкое и завернутое в ткань, а губы свекрови скривились в знакомом пренебрежительном жесте, внутри Полины всё сжалось в холодный ком.
— Ну куда это тебе, мам? — Евгений говорил тихо, устало, словно из последних сил пытался избежать ссоры. — Полина такое не одобрит.
Свекровь лишь отмахнулась, не удостоив сына даже взглядом, и в её голосе зазвенела та самая властная нотка, от которой Полина всегда чувствовала раздражение, будто внутри кто-то скребётся.
— Не нагнетай, Женя. Полина твоя и не узнает. У неё этих тряпок — пруд пруди. Одной больше, одной меньше, ну и что с того? Ты лучше помогай, не стой как памятник.
Евгений нехотя, с видом обречённого, достал из вороха вещей первую попавшуюся кофту и протянул матери. Кира рядом прыснула от смеха, но тут же осеклась, заметив, как напряглась подруга.
— Интересненькое кино, — прошептала она, чуть приподнимая брови. — Матушка твоя, похоже, решила приодеться из твоего шкафа?
Полина молчала, чувствуя, как сердце бьётся всё чаще, как по телу ползёт раздражение, липкое, как тот самый дождь за окном. На экране свекровь ловко натягивала на себя её кардиган — тот самый, из мягкой шерсти, который она берегла для холодных вечеров, — и, прищурившись, поворачивалась перед зеркалом.
— А что? Миленько. Это я заберу, — произнесла женщина и хлопнула ладонями, требуя следующую «примерку».
Следующим стало платье — синее, с лёгким блеском, то самое, что Полина купила в поездке, мечтая однажды надеть на торжество, но всё откладывала. Теперь в нём крутилась свекровь, щуря глаза, вертясь перед зеркалом, словно в каком-то нелепом танце тщеславия.
— Это тоже беру. Следующее! — требовательно сказала она, и Женя, не глядя в камеру, достал с плечиков ещё одну вещь.
И тут Полина, не удержавшись, подскочила на месте. На экране мать её мужа натягивала на себя шубу — её шубу, ту самую, за которую она ползала по распродажам, выбирала ткань, торговалась, примеряла перед зеркалом, чувствуя себя красивой и уверенной. Мех лоснился в мягком свете лампы, переливался, а свекровь, не скрывая удовольствия, льнула к нему щекой, гладила, словно дорогую игрушку.
— Какая прелесть, — промурлыкала она, — дорогая, наверное?
Евгений нахмурился, и в его лице впервые мелькнуло что-то похожее на досаду.
— Очень. Мама, сними и повесь на место. Полина заметит.
Но та лишь фыркнула, махнув рукой.
— Ну и что? В прошлом году не заметила же.
Она развернулась перед зеркалом, блеснув глазами, и рассмеялась — звонко, самодовольно, будто всё происходящее было не кражей, а забавной игрой. Полина едва не вскрикнула. Кира, не отрывая взгляда от экрана, пробормотала что-то нечленораздельное, но Полина уже не слышала — кровь шумела в ушах, дыхание стало рваным.
Евгений тяжело вздохнул, тот звук прорезал тишину так ясно, что казалось, его можно было ощутить физически.
— Заметила, мама, — сказал он наконец, устало, с горечью. — И твоё счастье, что тогда она уезжала, а я соврал, будто нас обчистили. Она после этого и установила камеру.
На этих словах оба — и он, и она — синхронно повернулись к объективу, словно знали, что их смотрят. Полина застыла, не веря глазам, потом почувствовала, как в груди поднимается горячая, липкая волна злости.
Она, значит, работает до седьмого пота, вкалывает, чтобы у них всё было — чтобы дом был уютным, чтобы муж ел горячее, чтобы мать его имела где отдохнуть, если приедет, — а он, любимый, родной, таскает вещи из её шкафа, как школьник, прикрывающий шалость. И ладно бы не было у него денег, ладно бы нужда какая, но нет же, есть, и немалые, — просто привычка уступать, не спорить, плыть по течению, позволяя матери хозяйничать даже там, где давно уже должен быть их с Полиной дом, их порядок, их воздух.
И, прищурившись, Полина тихо провела пальцем по экрану, нажимая ту самую кнопку, от которой зависела вся эта сцена, и в её голосе, вырвавшемся из динамика, зазвенела сладкая, тягучая медовость — та особая интонация, за которой всегда скрывалась сталь. «Любезные, извольте объяснить, а что это вы тут устроили?» — произнесла она медленно, отчётливо, смакуя каждое слово, словно наслаждаясь вкусом их будущего смущения. — «Женя, положи всё, что держишь, обратно в шкаф и не забудь сложить, как было. А вы, мама, снимайте шубу, она вас, между прочим, полнит». Эти слова ударили по тишине квартиры, как звон колокола — звонкий, безжалостный, не оставляющий ни единой надежды на спасение.
Муж и свекровь будто подброшенные электрическим разрядом вздрогнули, их движения потеряли координацию, и в следующий миг они метались по комнате, как пойманные на месте преступления воры, пытающиеся вернуть украденное, чтобы хоть как-то смягчить приговор. Женщина в шубе неуклюже стаскивала с себя тяжёлый мех, шипя что-то сквозь зубы, а Евгений, побледнев, судорожно пихал вещи обратно в шкаф, путая полки, роняя плечики, словно ребёнок, застуканный за воровством сладостей. Кира рядом с Полиной разразилась тихим, нервным смешком — смехом человека, не знающего, плакать ему или хохотать, — и выдохнула: «Цирк на дроте». Полина же, не меняясь в лице, нажала кнопку ещё раз.
— Не суетитесь, поздно, — холодно сказала она в динамик. — Сейчас я спокойно пообедаю и приеду домой. И, не дай бог, не досчитаюсь хоть одной вещи. Или вас не окажется на месте — тогда, клянусь, разговор будет уже не семейный, а официальный.
С этими словами она отключила трансляцию, словно захлопнула тяжёлую крышку сундука, где лежали остатки её терпения. Некоторое время сидела неподвижно, потом подняла глаза на Киру, и в них отражалось не возмущение, не гнев, а тихое, тяжёлое опустошение. Подруга молча покачала головой, медленно, как человек, который только что стал свидетелем чего-то постыдного и неловкого.
— Я в шоке, — выдохнула она наконец.
— Я тоже, — коротко ответила Полина. — Даже представить не могла, что у меня дома творится такое. Он, оказывается, таскает мою одежду своей матери. Совсем страх потерял.
Она машинально поднесла чашку к губам, но чай остыл, стал горьким и неприятным, как утренний осадок обмана. Еда в кафе вдруг потеряла всякий вкус, и Полина, наспех проглотив несколько ложек супа, встала. Кира попыталась остановить, но та лишь махнула рукой.
— Сиди. Я поеду. Надо всё это увидеть своими глазами.
Уже через полчаса Полина стояла на пороге квартиры. Внутри царила пугающая тишина, та самая, что бывает после ссоры, когда воздух пропитан недосказанностью. Ни мужа, ни его матери не было. Ни звука, ни следа — будто испарились, сбежали, как крысы, покинувшие тонущий корабль. Женщина медленно прошла по комнатам, открыла шкафы — всё стояло на месте. Ни одной вещи не исчезло. Может, страх сработал быстрее, чем совесть. Она усмехнулась и, чувствуя, как в душе осталась лишь усталость, решила не тратить день на гнев. Заварила чай, достала книгу, укуталась в плед и, как мечтала с утра, наконец позволила себе просто сидеть, слушать дождь и пытаться вернуть в себе спокойствие, пусть и с горьким привкусом иронии.
Ближе к ночи хлопнула дверь. Тихо, осторожно, как будто вор возвращался к месту преступления. Евгений вошёл несмело, держа в руках букет, который явно покупал наспех — цветы мятого целлофана, перепуганные, как и он сам. Увидев жену, он замер, натянул жалкую улыбку и выдавил:
— Поля, солнышко...
Она отложила книгу, подняла бровь, и в этом движении было больше презрения, чем во всех возможных словах.
— Думаешь, цветы помогут? — спросила она спокойно.
— Милая, я всё могу объяснить, — торопливо начал он, перехватывая букет, словно щит.
— Уж постарайся, — произнесла она, вставая.
Он сглотнул, замялся, потер нос, пытаясь найти оправдание.
— Мама... ну, ей просто нравится, как ты одеваешься. Она... ну, захотела кое-что примерить. Не из вредности.
Полина прищурилась.
— Захотела — и решила меня обворовать под твоим покровительством?
— Нет, нет! — он замахал руками. — Она брала только то, что ты не носишь.
Она подошла ближе, и голос её стал твёрдым, как сталь под шелком.
— Всё, что я покупаю, я ношу, Женя. Потому что знаю цену своему труду. И не позволяю себе бесполезных вещей. Каждая вещь в моём шкафу заслужена и имеет своё место. А вы, выходит, просто не цените ни труда, ни уважения.
— Родная, ты всё не так поняла... — пролепетал он, пятясь к стене.
— Да ну? — усмехнулась она. — А как, по-твоему, я должна это понимать? Ты, кажется, забыл, что я всё слышала. И про прошлый год тоже. И про твои враньё и оправдания. Почему ты позволяешь своей матери делать со мной всё, что взбредёт ей в голову? Она, ладно, всегда была странной, но ты-то... у тебя работа, зарплата, деньги. Хочет она вещь, как у меня — так купи ей. Ты же сын.
И тут Евгений словно прорвался. Слова хлынули, грубые, срывающиеся на крик.
— Купи, говоришь? Ты вообще цены на эти тряпки видела? Ты покупаешь всё дорогое, нарочито качественное, будто назло! Мама потом на меня давит, пилит каждый день. Думаешь, легко между вами лавировать? Я вам что, миллионер? У меня нет бизнеса, я обычный человек! А ты разбрасываешь деньгами, будто они с неба падают. Тебе что, жалко пару тряпок? Ты же всё равно себе новые купишь!
Слова эти, рваные и жалкие, повисли в воздухе, и Полина вдруг ощутила, что больше не злится. Ей стало холодно и странно спокойно — как бывает перед самым концом разговора, который уже всё решил.
Она смотрела на него долго, словно пытаясь рассмотреть в чертах знакомого лица хоть что-то родное, прежнее, то, что любила, но видела перед собой уже совсем другого человека — злого, озлобленного, мелочного, завистливого до костей. Каждое его слово резало, как ножом по стеклу, каждое движение рук — нервное, размашистое — только подчёркивало, насколько глубоко в нём сидела та зависть, о которой она раньше даже не подозревала.
Полтора года они жили под одной крышей, делили утро и вечер, смеялись над одними и теми же глупыми сериалами, строили планы, мечтали, а выходит — всё это время рядом с ней жил чужой человек, который лишь умело носил маску заботливого мужа. Он не просто не ценил её труд — он презирал его, потому что её успех напоминал ему о собственных провалах. Он не понимал, что за каждым заработанным рублём стояли бессонные ночи, измотанные нервы, риск и страх, с которыми она шла вперёд, не ожидая благодарности, а лишь уважения. И вместо уважения услышала теперь упрёки — что зарабатывает больше, чем он; что живёт, как «барыня»; что его мать, бедная и «обделённая», чувствует себя при ней униженной.
Он говорил всё громче, горячился, бросался обвинениями, словно хотел выместить на ней все свои неудачи, и в этом потоке раздражения не прозвучало ни одного слова извинения. Не было ни капли сожаления, только уязвлённая гордость и злость на то, что рядом с ним женщина сильнее, успешнее, независимее. И тогда Полина, устало глядя на него, произнесла единственное, что могло подвести черту под всем этим: «Пошёл вон».
Слова прозвучали спокойно, почти мягко, но в них не было ни грамма сомнения. Она увидела, как на его лице сначала промелькнуло непонимание, затем вспышка страха, а потом — привычная маска раскаяния. Он тут же потянулся к ней, заискивающе, с натянутой улыбкой: «Поля, ну прости, я…» — но она не дала договорить, шагнула назад и холодно произнесла: «Ты сейчас же собираешь вещи и уходишь».
Он попытался схватить её за руки, но она увернулась, и в её взгляде было такое ледяное спокойствие, что он отдёрнул пальцы. «Не прикасайся. Это тебе уже не поможет», — сказала она тихо. Он снова заговорил, путаясь в словах, твердя своё вечное «милая, извини», но Полина покачала головой.
— Нет, Женя, поздно. Я вышла за тебя, когда у тебя не было ничего — ни копейки, ни уверенности, ни даже воли пробиться. Я помогла тебе встать на ноги, устроила на работу, научила держать спину ровно, одеваться, говорить. Я давала тебе деньги, дарила подарки, помогала твоей матери, покупала ей продукты, платила за лекарства, а в ответ получила воровство и упрёки. Уходи.
Он не двинулся. Стоял, побледнев, сжимая кулаки, словно не верил, что это и вправду конец. Тогда Полина сама развернулась, пошла в спальню, достала чемодан и начала молча складывать его вещи. Женя, заметив это, взвился, бросился к ней, стал вынимать из чемодана одежду, спорить, кричать, оправдываться — всё вперемешку, без смысла и логики, пока не сорвался окончательно. И когда замахнулся, чтобы схватить её за плечи, она развернулась и дала ему такую пощёчину, что его голову резко мотнуло в сторону.
— Ещё хоть раз попробуешь — отсюда тебя выведет полиция, — сказала она ровно. — Между нами всё кончено. Уходи. Что тебе неясно?
Он стоял ещё несколько секунд, сжимая щёку, не решаясь ни взглянуть, ни сказать что-то в ответ. А потом, будто наконец осознав, что это не вспышка гнева, не женская истерика, а окончательное решение, тихо собрал свои вещи и ушёл. Полина слушала, как захлопнулась дверь, и почувствовала не боль и не облегчение — лишь тишину, чистую, как зимний воздух после метели.
Женя же отправился к матери, той самой, ради которой всё и началось. И вместо утешения услышал: «Так это что же, шуба не будет? Я же её так хотела». Сын сорвался. Наорал на неё, вылил всё, что копилось годами: злость, обиду, страх, усталость. Они ругались долго, громко, с тем ожесточением, когда уже не важно, что сказать, — лишь бы сказать. Потом замолчали. И ещё месяц жили, стараясь не встречаться, как соседи в коммуналке, которым нечего друг другу сказать.
Полина за это время собрала документы и подала на развод. Не из гордости — из самоуважения. Прощать такое она не умела и не хотела. Ведь дело было не в вещах, не в кардигане, не в шубе — дело было в том, что она вдруг увидела перед собой человека, чужого, пустого, лишённого благодарности и элементарной порядочности. С таким невозможно строить жизнь.
Но судьба, как водится, не терпит пустоты. Долго грустить ей не дала Кира — та самая, что была рядом с начала и до конца всей этой драмы. Кира буквально вытаскивала Полину из тоски: водила в кино, на театральные премьеры, таскала по музеям, клубам, на вечеринки, где играла музыка и смех сбивал грусть, уговаривала ехать туда, где солнце светит по-летнему ярко и море пахнет солью. Она звонила каждый день, требуя отчёта: «Ты ела? Пила? Не ревела?» И постепенно, шаг за шагом, жизнь возвращалась на своё место, будто после долгого дождя наконец выглянуло солнце.
Прошли годы. Полина снова улыбалась, снова работала, снова мечтала. И однажды, не ожидая, встретила человека, рядом с которым не нужно было притворяться сильной — можно было просто быть. Через четыре года после развода она вышла замуж, и Кира снова была рядом — теперь уже в роли крестной её сына, первенца, родившегося в счастливом, честном браке, где не было ни зависти, ни лжи, ни воровства.
А жизнь, как и положено доброй истории, продолжилась — тёплой, мирной, наполненной запахом утреннего кофе и детского смеха. И, пожалуй, в тот день, когда Кира держала на руках малыша, а Полина стояла рядом, улыбаясь, мир казался таким правильным, что даже дождь за окном звучал не как тоска, а как обещание.