«Женюсь на первой, попавшийся кто войдёт!» — в сердцах крикнул директор. Дверь открылась, и на пороге возникла курьерша с мокрой коробкой.

Дождь стучал в тёмные окна офиса, растягивая отблески ночного города в причудливые потоки. Внутри царила гнетущая, нездоровая тишина, нарушаемая лишь звоном бокалов. Воздух был густым от запаха дорогого коньяка и несбывшихся ожиданий.

Михаил Гордеев стоял спиной к своему кабинету, уставившись в ночную мглу. В стекле смутно отражался его образ — сорокапятилетний мужчина в идеально сидящей рубашке, с проседью у висков, которая обычно придавала ему солидность. Сейчас она лишь подчёркивала усталость. Позади, на столе, беспомощно лежали остатки праздничного торта с обвисшими буквами «С днём с» и одинокой «ь». «С днём семьи». Ирония была горче полыни.

– Михаил Александрович, ну выпейте ещё. Не залипайте.

К нему подошёл Артём, начальник отдела снабжения, с протянутым бокалом. Его голос звучал жалостливо, и Михаила это бесило больше всего. Он резко развернулся.

– Чего пить, Артём? Здравницы произносить? За что? За то, что меня, как последнего лоха, на днях всей конторой выставила женщина, с которой я собирался идти под венец? Или за то, что этот лох оказался ещё и кретином, доверившим «любимой» доступ к полугодовой отчётности, которую она миленько слила моему «другу» и конкуренту?

В соседнем кабинете, где собрались человек десять сотрудников, притихли. История была сочной, и все её знали в деталях. Невеста-предательница, партнёр-змея. Классика. Но видеть, как их всегда непробиваемый, железный директор превратился в израненного зверя, было и страшно, и завороженно интересно.

– Все бывает, Михаил Александрович, – осторожно начала Марина из бухгалтерии. – Зато теперь вы свободны. Молодой, успешный, холостой. Рынок невест завален.

– Рынок? – Михаил горько рассмеялся, и смех его был сухим и колючим. – Я на этом «рынке» уже двадцать лет. И знаю, что там: сплошной расчёт, меркантильность и игра в любовь. Нужны мне эти куклы с накачанными губами и пустыми глазами? Я лучше на первой, кто войдёт в эту дверь, женюсь! Хоть на уборщице тёте Глаше!

Он крикнул это в сердцах, от отчаяния и бессилия, размахнув рукой в сторону закрытой двери в приёмную. В комнате повисла неловкая пауза. Все понимали, что это просто крик боли, гипербола. Но алкоголь и гнетущая атмосфера делали своё дело.

– Держите слово, шеф, – вдруг ехидно фыркнул молодой менеджер по продажам Коля. – А то как-то не по-мужски выходит: пообещал и отыграл назад.

– Да брось ты, – отмахнулся Артём, но в его глазах уже мелькнул азарт.

– А чего бросать? – подхватила Марина. – Слово директора – закон для компании. Ждём невесту!

Поднялся смешок, смущённый, но уже набирающий силу. Михаил почувствовал, как его ловят на слове. Гордость, та самая, что возвела его из нищего студента во владельца фирмы, резко взметнулась в груди. Отступать было нельзя. Не перед ними. Он выпрямился.

– Вы что, серьёзно? – Его голос стал холодным и ровным. – Хотите цирк?

– Хотим! – хором ответили из темноты кабинета.

В этот самый момент раздался тихий, но отчётливый звук – щелчок поворачивающейся ручки. Дверь из приёмной медленно открылась.

В проёме, залитая светом из коридора, стояла фигура. Не тётя Глаша. Молодая девушка, лет двадцати двух. Промокшая насквозь. Капли дождя стекали с коротких тёмных волос на лицо, с кончика носа, с подбородка. В её руках была большая картонная коробка, тоже мокрая по бокам, из-под которой исходил слабый запах пиццы. На девушке был простой синий ветхий дождевик, под которым угадывалась форма курьера. Она смотрела на замершую в странной немой сцене компанию широко распахнутыми глазами – не испуганными, а скорее ошарашенными. Она явно не ожидала увидеть здесь никого.

– Мне… пиццу принесли, – тихо, едва слышно произнесла она. – Для Гордеева М.А. Заказ номер 347. Оплачено картой.

Михаил смотрел на неё. На её мокрое, лишённое косметики лицо, на худые пальцы, впившиеся в коробку, на дешёвые кроссовки, оставившие на полу лужицу. В голове пронеслись последние слова: «Женюсь на первой, кто войдёт». Ирония судьбы была законченной, идеальной по своей беспощадности.

Тишина в кабинете стала абсолютной. Все ждали его реакции.

Алина – так звали курьершу – почувствовала на себе десяток взглядов. Её внутренний компас, годами оттачиваемый в детских домах и общагах, кричал об опасности. Но рядом с этим криком жила другая, более насущная мысль. Письмо из ЖЭКа, пришедшее утром: «В связи с расселением аварийного фонда просьба освободить комнату в общежитии в течение десяти дней». Десять дней. И без денег, потому что сестра в больнице, и всё, что удалось скопить, ушло на лекарства. Она стояла на пороге, мокрая, униженная, и эта абсурдная пауза, этот взгляд немого вопроса в глазах богатого, красивого и такого несчастного мужчины казался ей какой-то сюрреалистичной лазейкой из реальности.

Михаил сделал шаг вперёд. Его лицо было каменной маской.

– Как вас зовут? – спросил он, и его голос прозвучал слишком громко в тишине.

– Алина, – выдохнула она.

– Алина, – повторил он, как бы пробуя имя на вкус. Потом обернулся к своим сотрудникам. Вид у них был замершим в ожидании сенсации. Гордость в нём дёрнулась последний раз. Он повернулся обратно к девушке, и на его губах дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку, но больше похожее на гримасу. – Алина, вы только что стали свидетельницей публичной клятвы. Я, Михаил Гордеев, в присутствии этих уважаемых людей, поклялся жениться на первой, кто войдёт в эту дверь. Вы вошли первые. Что вы на это скажете?

В кабинете кто-то ахнул. Коля фыркнул, но сразу замолчал под взглядом Артёма.

Алина смотрела на него. Не на насмешливую публику, не на свою мокрую одежду, а прямо в его глаза. В них она увидела не насмешку, а вызов. Вызов миру, который его предал. И отчаяние, родное, до боли знакомое отчаяние тонущего человека, который хватается за соломинку, лишь бы не пойти ко дну в одиночестве. Она тоже тонула. У неё не было даже соломинки.

Она сделала шаг вперёд, поставила мокрую коробку с пиццей на ближайший стул. Потом выпрямилась во весь свой невысокий рост, откинула с лица мокрую прядь волос. И кивнула. Один раз, чётко и ясно.

– Хорошо, – тихо, но отчётливо сказала она.

На секунду воцарилась полная тишина, которую затем взорвал шквал эмоций: смех, аплодисменты, возгласы одобрения и изумления. Михаил, не отрывая взгляда от её спокойных, тёмных глаз, почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он бросил вызов судьбе, и судьба его приняла. Теперь отступать было действительно позорно. И где-то в глубине, под толщей гнева, гордыни и боли, шевельнулось холодное, рациональное семя мысли: а ведь это… выход. Странный, дикий, но выход из тупика позора и жалости.

– Значит, решено, – сказал он, перекрывая шум. – Госпожа Алина… пока без отчества. Вы только что согласились выйти за меня замуж. Прошу любить и жаловать – ваша будущая свекровь и вся моя драгоценная родня. Но это будет завтра. А сегодня… – он обвёл взглядом остолбеневших сотрудников, – сегодня все свободны. Праздник окончен. Артём, проводите… мою невесту. И дайте ей во что-то переодеться, она промокла.

Он развернулся и снова уставился в тёмное окно, спиной к комнате, в которой его жизнь только что сделала немыслимую крутящуюся петлю. За его спиной началось движение, шёпоты, смешки. Он слышал, как Артём что-то говорил девушке, как она тихо отвечала. Сердце бешено колотилось. «Боже, что я наделал? – пронеслось в голове. – Но назад пути нет. Только вперёд. Только не сдаваться».

Алина, уходя из кабинета под руку с озадаченным Артёмом, бросила последний взгляд на его неподвижную спину. В её груди не было романтического трепета. Был холодный, точеный расчёт и ледяная решимость. Она поймала соломинку. Теперь нужно было сделать из неё прочный канат. Ради себя. Ради сестры. Ради того завтра, которого у неё не было ещё полчаса назад.

Три дня прошли в странном, зыбком вакууме. Михаил Гордеев, отключив все телефоны, кроме служебного, заперся на своей загородной даче. Первые сутки ушли на то, чтобы остыть от шока и стыда. Он, педантичный строитель собственной жизни, возвёл в одночасье абсурдную, кривую конструкцию и теперь должен был решить: сносить её немедленно, навлекая на себя новые насмешки, или попытаться встроить в существующий план, придав хоть видимость смысла.

Ко второму дню включился холодный расчёт. Ситуация, как ни крути, была патовой. Отказаться от слов, сказанных при свидетелях, — значит окончательно потерять лицо в глазах коллектива, который и так уже видел его жертвой. Жениться вправду на этой девушке — немыслимо. Оставался один путь: договориться. Оформить фиктивный брак на короткий срок — год, не больше — с четкими, прописанными условиями и крупной денежной компенсацией для неё. Это выглядело бы как чудачество богача, эксцентричная шутка, которая сошла с рук. Год — достаточный срок, чтобы страсти утихли, история с невестой-предательницей забылась, а он мог бы «тихо развестись», сославшись на несовместимость характеров. План обретал чёткие контуры.

Тем временем Алина вернулась в свою каморку в общежитии. Комната на двоих, но соседка-студентка уехала на каникулы. Тишина давила. Она перечитала уведомление о выселении ещё раз, положила рядом единственную фотографию с сестрой Леной, сделанную несколько лет назад в санатории. Лена, старшая на семь лет, смотрела с неё с усталой, но любящей улыбкой. Это она когда-то, вырвавшись из детдома первой, забрала к себе пятнадцатилетнюю Алину, сняла эту конуру, кормила и одевала, пока та училась в колледже. А теперь Лена лежала в больнице с осложнениями после тяжёлой пневмонии, и денег на восстановительные процедуры не было вовсе. Пособия едва хватало на коммуналку и еду.

Согласие Алины в тот вечер не было порывом. Это был молниеносный расчёт, инстинкт выживания, сформированный годами лишений. Этот мужчина, Михаил Гордеев, был не просто богат. Он был уязвлён, загнан в угол собственной гордостью. Ей нужна была не мимолётная подачка, а плацдарм. Стабильность. Шанс вытащить сестру и себя из трясины. Когда на следующий день ей позвонил его помощник и пригласил на встречу в офис, она уже знала, чего будет просить. Не пачки денег. Возможности.

Встреча была назначена на четвертый день, в десять утра, в том самом кабинете, где всё началось. Теперь он выглядел иначе: залит холодным осенним солнцем, безупречно убран. Ни намёка на пиццу или пустые бокалы.

Михаил сидел за своим массивным столом. Он был в строгом костюме, без галстука, и выглядел спокойным, даже отстранённым. Напротив него, в кресле для гостей, сидел немолодой мужчина с умными, внимательными глазами за очками в тонкой металлической оправе и с аккуратной папкой перед собой.

Алину провели внутрь. Она была в той же единственной приличной одежде — простом тёмном платье и лёгком пальто, купленном на распродаже. Волосы были убраны в строгий пучок. Она выглядела чисто, скромно и невероятно молодо.

– Садитесь, Алина, – кивнул Михаил на свободное кресло рядом с юристом. – Это Семён Ильич, мой юрист и старый друг. Он будет оформлять наши дальнейшие взаимоотношения.

– Здравствуйте, – тихо сказала Алина, садясь на край кресла.

– Здравствуйте, Алина, – Семён Ильич оценивающе посмотрел на неё. Его взгляд был профессионально-нейтральным, но в глубине читалась настороженность. – Михаил Александрович изложил мне суть ситуации. Речь идёт о заключении брака, мотивированного особыми обстоятельствами, с последующим расторжением через оговорённый срок. Я подготовил проект брачного договора и соглашения о взаимных обязательствах. Цель – максимально обезопасить обе стороны от нежелательных последствий.

Он открыл папку и протянул ей один экземпляр. Текст был плотным, пестрил статьями и юридическими формулировками.

– Прежде чем что-либо подписывать, я должен удостовериться, что вы полностью понимаете суть этих документов, – продолжил юрист. – Брак будет зарегистрирован в установленном законом порядке. Однако данным договором полностью исключается режим совместной собственности. Всё, что приобретено вами или Михаилом Александровичем до и во время брака, остаётся в раздельной собственности. Вы не имеете никаких прав на его бизнес, недвижимость, активы. После расторжения брака, согласно сопутствующему соглашению, вы получите единовременную компенсацию в размере… – он назвал сумму, от которой у Алины на мгновение перехватило дыхание. Это было больше, чем она могла заработать за двадцать лет. – Взамен вы обязуетесь после развода не претендовать на какое-либо имущество, не порочить репутацию Михаила Александровича и сохранять конфиденциальность относительно истинных причин заключения данного союза.

В кабинете повисла тишина. Михаил наблюдал за ней, ожидая увидеть жадный блеск в глазах, облегчение, простодушную радость. Но её лицо оставалось спокойным, почти сосредоточенным. Она не стала листать сразу к последней странице, где стояла цифра компенсации. Вместо этого она медленно прочитала первые несколько пунктов.

– У меня есть вопросы, – наконец сказала она, поднимая глаза на Семёна Ильича.

– Конечно.

– Пункт седьмой, – её голос был тихим, но чётким. – «Стороны обязуются вести раздельный бюджет и не нести ответственности по долговым обязательствам друг друга». Если я, находясь в браке, возьму кредит для оплаты лечения близкого родственника, Михаил Александрович не будет ему подвержен?

Юрист слегка приподнял брови.

– Совершенно верно. Это исключено.

– А если кредиторы, несмотря на договор, попытаются предъявить претензии к нему как к супругу?

– Договор, заверенный нотариально, является первостепенным документом. В суде такие претензии будут отклонены. Но для полной чистоты можно добавить дополнительное письменное обязательство. Я это предусмотрю.

Алина кивнула и вернулась к тексту.

– Срок. Вы говорите о годе. Здесь указана точная дата расторжения – ровно через год после регистрации. Что если… что если обстоятельства одной из сторон изменятся и потребуется расторгнуть брак раньше?

Михаил нахмурился. Он не ожидал такой въедливости.

– Это маловероятно, – вмешался он. – Год – оптимальный срок.

– Но не предусмотрен механизм, – парировала Алина, всё ещё глядя на юриста. – Кроме того, по закону, даже с договором, при разводе через год мне может быть положено… не компенсация, а содержание, если я буду признана нетрудоспособной или не имеющей дохода. Я не планирую быть нетрудоспособной. Но чтобы снять любые вопросы, нужно чётче прописать, что я отказываюсь от любых форм алиментов и содержания в обмен на эту единовременную выплату. И что эта выплата производится не в день развода, а… скажем, через месяц после. Чтобы все обязательства были полностью исполнены.

Семён Ильич перевёл взгляд с Алины на Михаила. В его глазах мелькнуло нечто вроде уважительного изумления.

– Она абсолютно права, Михаил. Технически, так надёжнее. Я внесу корректировки.

Михаил откинулся в кресле, изучая девушку. Его расчётливая «жертва обстоятельств» внезапно предстала shrewd тактиком.

– У вас юридическое образование? – спросил он.

– Нет. Бухгалтерские курсы. И много свободного времени для чтения, – сухо ответила она.

– Чего вы хотите, Алина? – спросил он прямо, отбросив церемонии. – Кроме денег. Вы только что отвергли самый простой путь.

Она встретила его взгляд. В её глазах не было ни вызова, ни заискивания. Была усталая решимость.

– Я не хочу просто взять деньги и исчезнуть через год. Я хочу возможность не попасть обратно туда, откуда вышла. Компенсация – это воздух, чтобы выплыть. Но мне нужны вёсла. Я хочу работу. Не курьера. Работу в офисе, где я смогу использовать голову. И помощь с жильём. Не в вашем доме, – она поспешила добавить, увидев его напрягшийся взгляд. – В съёмной комнате или маленькой квартире. На время действия договора. Это будет моим вкладом в поддержание видимости.

– Видимости?

– Вы же не хотите, чтобы ваша семья, друзья, те самые коллеги думали, что вы женились на дурочке, которой дали денег и выставили за дверь? Это снова сделает вас посмешищем. Если я буду работать, иметь свой угол, это будет выглядеть… рациональнее. Как странный, но осознанный выбор взрослого человека. Это снимет часть вопросов.

Михаил задумался. Она мыслила категориями репутации, как и он. И её условия были не алчными. Они были разумными.

– Какая работа вас интересует?

– Помощник бухгалтера. Младший специалист. Я всё изучу. Я быстро учусь.

Он посмотрел на Семёна. Тот едва заметно пожал плечами, как бы говоря: «А почему бы и нет?».

– Хорошо, – сказал Михаил. – Семён, включи в соглашение: трудоустройство в компанию «Гордеев и Партнёры» на позицию младшего специалиста бухгалтерии с испытательным сроком и стандартной, по рынку, зарплатой. И аренда однокомнатной квартиры за мой счёт на срок действия брака. После развода аренда прекращается, компенсация выплачивается. Все остальные условия – как обговорено.

– Составлю, – кивнул юрист, делая пометки.

Через два дня они стояли в ЗАГСе. Церемония была нарочито скромной, без гостей, только обязательные свидетели – Семён Ильич и немолодая секретарша из офиса. Алина была в простом кремовом платье-футляре, купленном по указанию Михаила его ассистентом. Она выглядела юной, хрупкой и невероятно серьёзной.

Когда они вышли из зала с двумя свежими свидетельствами в руках, в холле их уже поджидала «семья». Людмила, сестра Михаила, лет пятидесяти, в норковой шубке и с лицом, искажённым гневным недоумением. Рядом её сын Игорь, дородный тридцатилетний мужчина в ярком пуховике, с самодовольной ухмылкой, нацеленной на Алину. От них пахло дорогим парфюмом и холодной улицей.

– Поздравляю, братец, – прошипела Людмила, не скрывая сарказма. – Быстро ты оправился. И какую… прелесть нашёл. Прямо с рабочего конвейера?

– Люда, не начинай, – устало сказал Михаил, пытаясь пройти мимо.

– Не начинай? Ты семью позоришь! Женишься втихаря на какой-то… – её ядовитый взгляд скользнул по всему облику Алины, – курьерше! Она же у тебя в подчинении была! Это что, новый способ удержать персонал? Все СМИ будут ржать!

– Пусть ржут, – холодно ответил Михаил. – Это мой выбор.

– Выбор? – фыркнул Игорь. – Да ты, дядя Миша, просто в запое был. А она ловко подсуетилась. Ну что, «тётя» Алина, и как ты его завоевала? Пиццу специально заказывала, чтобы под дождиком эффектнее появиться?

Алина, которая всё это время молча стояла, глядя в пол, вдруг подняла голову. Она посмотрела не на Игоря, а прямо на Людмилу. Взгляд её был спокоен и как будто слегка устал.

– Людмила… – она сделала маленькую, едва заметную паузу, подбирая обращение, – свекровь. По закону, все вопросы о наших с Михаилом отношениях мы решаем вдвоём. Вам интересно – спросите его. А вам, – она перевела глаза на Игоря, – советую быть аккуратнее с домыслами. Клевета – это статья. Михаил, пойдём? У нас всё распланировано.

Она взяла Михаила под руку с таким естественным, спокойным видом, будто делала это годами, и повела его к выходу, оставив Людмилу и Игоря в полном, ошеломлённом молчании.

В машине, когда они отъехали, Михаил не выдержал.

– «Свекровь»? – переспросил он с непонятным чувством – смесью раздражения и невольного восхищения.

– Формальность, – так же спокойно ответила Алина, глядя в окно. – Чтобы обозначить дистанцию. У неё ведь нет шансов стать мне настоящей семьёй, правда? Это всего лишь бумажный союз.

Её слова повисли в воздухе. Михаил смотрел на профиль этой странной, не по годам старой девушки и впервые почувствовал не жалость, а что-то вроде уважения. Она играла свою роль безупречно. И где-то в глубине, под слоями цинизма и расчёта, шевельнулась тревожная мысль: а вдруг эта роль – единственное, что у них и будет?

Алина же, глядя на мелькающие за окном улицы, думала о другом. О том, что первый рубеж взят. Договор подписан, работа обещана, комната будет. Теперь нужно было удержаться на этой шаткой высоте. И для начала – пережить первый настоящий визит «родственников», который, она чувствовала костями, не за горами. Она мысленно перебирала пункты брачного соглашения, как щит, готовясь к бою.

Неделю спустя Алина уже осваивалась в новой роли и новом пространстве. Квартира, которую снял Михаил, оказалась не вычурным лофтом, а типичной «двушкой» в современном жилом комплексе. Чисто, нейтрально, безлико. Мебель была из стандартного каталога арендных агентств: диван, кровать, стол, несколько стульев. Ничего лишнего. Именно такой фон её и устраивал — он не требовал объяснений.

С работы в должности младшего специалиста бухгалтерии она возвращалась позже Михаила. Её испытательный срок был её главным сражением, и она сражалась отчаянно: засиживалась, чтобы разобраться в специфике учёта строительных материалов, задавала вопросы старшим коллегам тихим, но настойчивым голосом. Первоначальное недоверие коллектива, помнившего её в роли курьерши и «невесты по заказу», постепенно сменялось молчаливым признанием её упорства.

Михаил же жил своей привычной жизнью, лишь с одной поправкой: теперь он изредка ночевал здесь, на диване в гостиной. Это было частью их молчаливого соглашения — для поддержания видимости перед возможными проверками со стороны домочадцев или слишком любопытных сотрудников. Их общение сводилось к деловым репликам за ужином, который Алина, как более свободный в графике, обычно готовила. Разговоры были о работе, о новых законах в налогообложении, о погоде. Ничего личного.

В один из таких вечеров, когда за окном уже давно стемнело, а Михаил, сняв пиджак, с ноутбуком на коленях разбирал очередной контракт, Алина неожиданно прервала тишину.

– Они придут, – сказала она спокойно, не отрываясь от учебника по бухгалтерскому учёту.

– Кто? – Михаил поднял голову, отвлекаясь от экрана.

– Ваша сестра. Людмила. С сыном.

– С чего ты взяла?

– Они пришли в ЗАГС. Значит, им не всё равно. Значит, они не получили ответов. Значит, им нужно всё разнюхать и оценить самим. Чтобы понять, насколько эта ситуация угрожает их интересам.

– Каким интересам? – Михаил нахмурился, отложив ноутбук.

– Вы же говорили, что у вас есть доля в семейном бизнесе, доставшаяся от родителей. И что ваша сестра всегда считала свою часть недостаточной. Значит, теперь у неё появился новый повод для беспокойства: я. Жена. Которая в случае чего может претендовать на вашу долю. Им нужно убедиться, что я – никто. Пустое место. Или найти рычаги давления.

Михаил смотрел на неё с нескрываемым удивлением. Она анализировала его семью как шахматную доску.

– И что ты предлагаешь? – спросил он, чувствуя, как в груди поднимается знакомая тяжесть от предстоящего скандала.

– Дать им то, что они хотят увидеть. Или, точнее, то, что заставит их усомниться в своих простых выводах. Они ожидают увидеть временщицу, запуганную девочку из общаги, которая путается под ногами. Нельзя давать им это увидеть.

– И как этого добиться?

– Формальностями, – ответила она просто. – Чистота, порядок, никакой личной информации на виду. И правильные роли. Вы – муж, который устал после работы и не хочет сцен. Я – жена, которая ведёт хозяйство и защищает покой мужа от вторжения. Не агрессивно, а холодно и вежливо.

Она говорила это с такой же деловой отстранённостью, с какой обсуждала бы баланс по счетам. Михаил почувствовал неловкость. Он был стратегом в бизнесе, но мысль о том, чтобы так же стратегически выстраивать бытовой конфликт, казалась ему чужой.

– Ты серьёзно готовишься к их визиту как к боевой операции?

– А разве это не она? – в её голосе впервые прозвучала лёгкая, почти не уловимая горечь. – Для них — точно. И я не хочу проиграть на своей территории.

Она встала и прошлась по гостиной, поправляя уже и так идеально лежавшую на спинке дивана декоративную подушку.

– У вас есть фотографии? Семейные, но не интимные. Например, со школьного выпускного или с родителями.

– Зачем?

– Чтобы поставить в рамку на полку. Создать впечатление истории. Не нашей, а вашей. Чтобы я выглядела как человек, который эту историю принял и уважает.

Михаил, поколебавшись, кивнул. Утром он привёз несколько старых фотографий. Алина купила две простые рамки в соседнем магазине и поставила их на книжную полку. Комната не стала уютнее, но приобрела налёт обжитости.

Их ждали. Визит состоялся вечером следующего дня. Звонок в домофон прозвучал как выстрел. Михаил взглянул на Алину. Она была в простых домашних брюках и светлой блузке, волосы собраны. Никакого намёка на кокетство или нервозность. Она кивнула ему и пошла открывать дверь.

В коридоре появилась Людмила. Она была одета с подчёркнутой, даже кричащей дороговизной: яркая шаль, массивные украшения, густой запах духов, вступивший в схватку с запахом лазаньи, который шёл с кухни. За ней, как тень, следовал Игорь в клетчатой рубашке, слишком тугой на животе. Его глаза сразу же начали бегло сканировать пространство, выискивая детали.

– Ну, вот мы и решили нагрянуть с проверкой, – заявила Людмила, не здороваясь, проходя в гостиную мимо Алины, как мимо прислуги. – Смотреть, в каких условиях мой брат теперь живёт. И с кем.

– Люда, хватит, – устало сказал Михаил, не вставая с дивана. – Присядь. Чай будешь?

– Чай? – фыркнула она, устраиваясь в кресле. – У тебя тут, я смотрю, уже полная идиллия. И пахнет по-домашнему. Это ты, милочка, готовишь? – её взгляд, острый и колючий, уставился на Алину.

– Да, – просто ответила Алина. – Лазанья. Михаил сказал, что любит. Вам тоже предложить чай? Или, может, кофе?

Её тон был ровным, гостеприимным, но без капли тепла. Как у стюардессы в бизнес-классе.

– Ой, не беспокойся, – пренебрежительно махнула рукой Людмила. – Мы ненадолго. Просто по-семейному поинтересоваться, как вы тут устроились. Очень стремительно всё вышло. Даже брачный договор, говорят, успели составить? Умно, Миш. Очень умно. Убережёшь от посягательств то, что годами наживал.

Алина, стоявшая у входа в маленькую кухню, не дрогнула.

– Вопросы о наших с мужем финансовых договорённостях – это наша частная жизнь, Людмила. Я уверена, вы, как человек с опытом, понимаете, что такие темы в приличном обществе не обсуждаются. Вам всё-таки чай?

Людмила слегка опешила от такого прямого, вежливого отпора. Игорь, тем временем, встал и сделал вид, что рассматривает книжную полку.

– О, фотки старые, – произнёс он. – Это ты, дядя Миша, какой юный. А это, наверное, бабушка с дедушкой? Красиво, семейно. Только вот странно… – он обернулся, и на его лице расплылась ухмылка, – а совместных-то фоток новоиспечённых молодожёнов что-то не видно. Ни на полках, ни на стенах. Как так?

Михаил почувствовал, как сжимаются кулаки. Но Алина ответила раньше.

– Мы предпочитаем цифровой архив, Игорь. Распечатывать снимки со свадьбы, на которой были только свидетели, показалось нам немного… наигранным. А для семейного альбома время ещё будет. Сахар в чай класть будете?

Она снова вернулась к чаю, сводя каждый выпад к бытовой мелочи. Её спокойствие действовало на Людмилу раздражающе.

– Время будет… – передразнила её Людмила. – Знаешь что, девочка, не строи тут из себя хозяйку. Все мы прекрасно понимаем, что это за спектакль. Ты случайно попала под горячую руку, а мой брат, чтобы не ударить в грязь лицом, эту авантюру довёл до конца. Но сказка быстро кончится. И когда кончится, тебе лучше исчезнуть быстро и тихо. Поняла? А то мы, семья, не дадим в обиду своего.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Михаил уже поднимался, чтобы вмешаться, но Алина сделала шаг вперёд. Она не повысила голос. Она даже слегка улыбнулась, но в её глазах не было ни капли веселья.

– Людмила, вы сейчас говорите о «своём». Вы имеете в виду Михаила? Его репутацию? Его спокойствие? Потому что если да, то ваши слова звучат очень странно. Вы врываетесь в наш дом без приглашения, устраиваете сцену, пытаетесь оскорбить его жену. Разве это забота? Это похоже на провокацию. И если уж говорить о спектакле, – она медленно перевела взгляд на Игоря, который незаметно достал телефон, – то съёмка без моего согласия — это нарушение моих прав. Удалите, пожалуйста, последние тридцать секунд. Или мне стоит прямо сейчас позвонить нашему общему юристу, Семёну Ильичу? Уверена, ему будет интересно взглянуть на этот материал перед тем, как я напишу заявление.

Игорь побледнел и судорожно сунул телефон в карман.

– Я ничего не снимал!

– Как скажете, – пожала плечами Алина. – Чай остывает. Михаил, прости, что гости так нервничают. Может, им лучше уйти, чтобы не расстраиваться дальше?

Людмила встала. Её лицо пылало от злости и бессилия. Она рассчитывала на страх, на слёзы, на униженные оправдания. Она получила холодную, отполированную вежливость и железную логику. Это было страшнее.

– Ты… ты хорошо играешь, – прошипела она, натягивая шаль. – Но игра всегда кончается. Игорь, пошли. Михаил, ты сам всё понял. Когда станет трудно, не приходи плакаться.

Она бросилась к выходу. Игорь, бросив последний злобный взгляд на Алину, последовал за ней. Дверь захлопнулась.

В квартире воцарилась тишина. Михаил стоял посреди гостиной, глядя на закрытую дверь, потом на Алину. Она, выдохнув, повернулась и пошла на кухню доливать в чайник воду. Руки у неё слегка дрожали, но голос был по-прежнему ровным.

– Они не успокоятся. Теперь вы для них враг номер один. Потому что я не испугалась. Надо будет поговорить с Семёном Ильичем, чтобы он был готов.

– Алина, – тихо произнёс Михаил.

Она обернулась.

– Спасибо.

В этом слове было что-то большее, чем простая благодарность за отпор. Было признание. Признание в том, что он недооценил её. Признание в том, что в этой абсурдной игре у него появился неожиданно сильный союзник.

Она кивнула, без улыбки.

– Это входит в условия договора. Поддержание репутации и спокойствия стороны «А». Лучше выпейте чай, пока он не остыл совсем.

Но когда она разливала чай по чашкам, её взгляд был направлен куда-то вдаль, за стены этой уютной, ненастоящей квартиры. Она думала не о благодарности Михаила. Она думала о глазах Игоря, выискивающих слабину. И о том, что следующий их удар будет не таким прямолинейным. Он будет тоньше, опаснее и, скорее всего, будет нацелен не на неё, а на него. И к этому нужно быть готовой вдвойне.

Тихая война, объявленная в гостиной, перешла в фазу холодного, выжидательного затишья. Людмила и Игорь не появлялись, не звонили. Эта тишина была обманчивой, и Алина это понимала лучше кого бы то ни было. Молчание врага — не капитуляция, а перегруппировка сил. Поэтому она жила в состоянии постоянной, почти незаметной со стороны готовности.

Но жизнь, даже искусственная, состоит не только из обороны. Она складывается из будней. И именно в этих буднях, в вынужденном совместном существовании двух одиноких людей, начали проступать контуры чего-то настоящего.

Михаил всё чаще задерживался на «своей» территории. Диван в гостиной перестал быть временным пристанищем. На нём появилась его подушка, стопка деловых журналов на прикроватной тумбе, зарядное устройство. Он по-прежнему уходил рано утром и возвращался поздно, но теперь он возвращался именно сюда, а не в пустой холостяцкий пентхаус. Сначала это было удобно: не нужно было ни перед кем отчитываться, поддерживать пустые светские разговоры. Здесь была тишина и порядок.

Алина же превратила свою роль в безупречный производственный процесс. Квартира сияла чистотой. В холодильнике всегда была еда. Она готовила простые, сытные блюда, угадывая, что Михаил не любит изысков, предпочитая домашнюю еду ресторанной. Она никогда не навязывалась с разговором, но и не пряталась в своей комнате, как испуганная мышка. Она была… присутствующей. Незаметно полезной.

Однажды вечером, вернувшись с особенно изматывающих переговоров, Михаил застал её за столом на кухне. Перед ней громоздились стопки бумаг, учебник по налогообложению был раскрыт на главе о тонкостях НДС в строительстве. Она что-то конспектировала в тетрадь, закусив нижнюю губу, в её обычной сосредоточенности появилась нотка усталого раздражения.

– Проблемы? – спросил он, снимая пиджак и невольно нарушая их негласное правило невмешательства в дела друг друга.

Она вздрогнула, оторвавшись от текста.

– Нет. Просто этот пункт… он противоречит разъяснениям Минфина. Не могу уловить логику.

Она показала пальцем на абзац, испещрённый её пометками.

Михаил, машинально наливая себе воды, заглянул через её плечо. Он знал этот спорный вопрос. Он в своё время потратил кучу денег на консультанта, чтобы его разъяснить.

– Ты смотришь устаревшую редакцию, – сказал он. – Изменения вносились в прошлом квартале. У Семёна Ильича есть свежие разъяснительные письма. Завтра скажу, чтобы дал тебе копии.

Она подняла на него глаза. В них мелькнуло не ожидаемое им восхищение, а живой, профессиональный интерес.

– Правда? А по поводу возмещения НДС при импорте специфичных материалов? Там тоже были изменения?

– Были, – кивнул Михаил, и почувствовал странное удовлетворение. Он сел напротив. – Ты что, всё законодательство проштудировала?

– Стараюсь, – она отложила ручку, потирая переносицу. – Не хочу быть младшим специалистом вечно. И не хочу, чтобы кто-то думал, что я здесь только благодаря нашему… договору.

Он смотрел на неё. При свете кухонной лампы она казалась ещё моложе, но в её глазах горел недетский огонь упорства. Он вдруг вспомнил себя двадцать лет назад: голодного студента, вкалывающего на трёх работах и штудирующего книги по менеджменту в ночных читалках. Та же неуёмная жажда выбиться, доказать.

– А зачем тебе это? – спросил он искренне. – По договору ты и так получишь сумму, которой хватит на безбедную жизнь лет на пять.

Она долго молчала, глядя на свои исписанные тетради.

– Деньги заканчиваются, Михаил, – тихо сказала она. – А унижение и ощущение своей ненужности – остаются. Я не хочу быть человеком, которому дали денег и указали на дверь. Я хочу быть человеком, который может сам открыть любую дверь. Чтобы больше никогда не зависеть… ни от чьей щедрости. Даже такой, как ваша.

Эти слова, сказанные без пафоса, попали прямо в цель. Он понял её. Понял до дрожи в спине. Потому что и сам когда-то дал себе такую же клятву. И шёл к ней по головам, предавая и отталкивая, пока не остался в роскошном, абсолютно пустом одиночестве.

– Тебе помогает Галина Сергеевна? – спросил он о главном бухгалтере, известной своей суровостью.

– Она терпеть меня не может, – честно призналась Алина, и в уголках её губ дрогнуло что-то вроде улыбки. – Считает, что я шпионка, внедрённая руководством. Но её ненависть конструктивна. Она заваливает меня самой сложной работой, надеясь, что я сдамся. А я просто учусь в два раза быстрее.

– Дерзко, – невольно усмехнулся Михаил.

– Практично, – поправила она. – Выживать – моя базовая компетенция.

С того вечера между ними что-то изменилось. Не сразу, не резко. Михаил начал иногда спрашивать о её работе, давать мимоходом советы, которые не дал бы рядовому стажёру. Алина стала иногда, очень осторожно, спрашивать о специфике бизнеса, о подводных камнях в работе с подрядчиками. Их диалоги из формальных реплик превратились в короткие, но насыщенные профессиональные дискуссии. Он удивлялся остроте её ума, она – глубине его практического опыта.

Однажды субботним утром он вышел из своей комнаты и замер. На кухне пахло кофе и свежей выпечкой. Алина, в простых джинсах и футболке, с волосами, собранными в небрежный хвост, выкладывала на тарелку румяные круассаны.

– Это что? – не удержался он.

– Эксперимент, – сказала она. – По видеоуроку. Хотелось понять, почему они в булочных такие дорогие. Оказывается, слоёное тесто – это целая история.

Она говорила это с таким сосредоточенным видом, будто докладывала о квартальном отчёте. Михаил рассмеялся. Искренне, впервые за много месяцев. Она посмотрела на него удивлённо, и на её лице тоже появилась неуверенная, смущённая улыбка.

– Что? Неудачно получилось?

– Наоборот, – сказал он, садясь за стол. – Просто я давно не видел, чтобы кто-то подходил к круассанам с таким стратегическим подходом.

Они завтракали молча, но тишина уже не была неловкой. Она была мирной.

А вечером того же дня случилось то, что окончательно стёрло невидимую границу между «стороной А» и «стороной Б». У Алины зазвонил телефон. Она посмотрела на экран, и всё её лицо преобразилось – стало мягким, испуганным, бесконечно уставшим.

– Лена? Всё хорошо?

Михаил, читавший документы на диване, отвлёкся. Он слышал, как её голос дрогнул.

– Опять температура? И врачи ничего не говорят?.. Ладно, не волнуйся. Слушай, тебе нужны ещё антибиотики? Те, что дороже?.. Лен, хватит, я решу. Деньги будут. Я всё устрою. Ты просто держись, хорошо? Выздоравливай.

Она положила трубку и закрыла глаза, на мгновение опустив голову на спинку стула. Вся её броня уверенности и контроля рассыпалась, обнажив молодую, измученную девушку, несущую на своих плечах неподъёмную ношу. Михаил видел это.

– Сестра? – спросил он тихо.

Она кивнула, не открывая глаз.

– Болеет давно. Осложнения после пневмонии. Нужны дорогие лекарства, восстановление… а у неё только мизерное пособие по инвалидности. Она… она меня вытащила когда-то. Из детдома. Теперь моя очередь.

– И деньги по договору… ты на это собиралась потратить?

– Часть – да, – она открыла глаза. В них стояли слёзы, которые она яростно сглотнула. – Остальное – на учёбу и на первый взнос за крохотную квартирку. Чтобы ей было куда вернуться. Чтобы у нас было своё место.

Она говорила это не для того, чтобы вызвать жалость. Она просто констатировала факты своего бытия. И в этих простых словах – детдом, больная сестра, мечта о «своём месте» – для Михаила вдруг ожила вся история этой девушки. Не как схемы или расчёта, а как жизни. Настоящей, тяжёлой, упрямой жизни.

Он встал, подошёл к своему портфелю, достал чековую книжку. Написал сумму, разорвал чек и протянул ей.

– Возьми.

Она посмотрела на него, потом на чек. Её лицо застыло.

– Нет. Это не по договору.

– К чёрту договор, – резко сказал он. – Это не я тебе даю. Это я… инвестирую в специалиста, который однажды, глядишь, спасет мой бизнес от проблем с налоговой. Или для человека, который испекла сегодня съедобные круассаны. Выбирай любую причину. Но возьми.

Алина смотрела на него. Слёзы, наконец, покатились по её щекам, но она не отворачивалась.

– Я отдам. Как только…

– Не надо отдавать, – перебил он. – Просто… вылечи сестру. И всё.

Она взяла чек дрожащими пальцами, сжала его в ладони. Потом подняла на него глаза, полные такой бездонной, немой благодарности, что у него ёкнуло сердце.

– Спасибо, – прошептала она. Больше она ничего не могла сказать.

В ту ночь Михаил долго не мог уснуть. Он думал не о договоре, не о Людмиле, не о бизнесе. Он думал о том, как странно устроена жизнь. Можно строить империи, окружать себя золотом и мнимыми друзьями, а настоящее уважение, первую за долгое время искру человеческого тепла, можно получить от «стороны Б» по брачному контракту, купленной за нелепую клятву, данную в пьяном угаре.

А в соседней комнате Алина прижимала к груди телефон, на экране которого светилось сообщение сестре: «Всё будет хорошо, Лен. Купим лекарства». Она думала о чеке в сумке. И о том, что человек, которого она считала всего лишь источником ресурсов и стороной в сделке, вдруг оказался… просто человеком. Со своей болью, своей усталостью и какой-то невероятной, нерасчётливой щедростью. Это было страшнее любой угрозы Людмилы. Потому что против злобы можно выстроить оборону. А против внезапно нахлынувшей, запретной надежды на то, что не всё в этом мире — сделка, — защиты не было.

Рождественский корпоратив в «Гордеев и Партнёры» был традиционно пышным. Ресторан в историческом центре, живая музыка, тонны еды и выпивки. Для Михаила это было ежегодной обязанностью — показать себя доступным, поблагодарить коллектив. В этом году обязанность отягощалась новым обстоятельством: присутствием Алины в качестве его официальной супруги.

Она сидела рядом с ним за главным столом, в тёмно-синем бархатном платье, которое он незаметно положил на её кровать накануне с короткой запиской: «Чтобы соответствовало дресс-коду». Платье было простым, без вычурности, но сидело на ней идеально, подчёркивая хрупкую стать. Она держалась с той же сдержанной собранностью, что и в офисе: не лебезила, но и не отстранённо молчала, поддерживала лёгкие беседы с соседями. Для непосвящённых она выглядела как немного застенчивая, но абсолютно «законная» молодая жена босса.

Михаил ловил себя на том, что наблюдает за ней украдкой. Он видел, как она вежливо улыбается шутке главного инженера, как аккуратно отодвигает бокал с шампанским, предпочитая воду. В её поведении не было ни капли наигранности или желания понравиться. Было достоинство. И это достоинство, которое он сам когда-то принял за холодный расчёт, теперь вызывало в нём странное чувство гордости.

Вечер шёл своим чередом. Михаил произнёс тост, вручил премии лучшим сотрудникам. Атмосфера была расслабленной, почти домашней. Именно в этот момент, когда музыка стихла, а люди разбились на небольшие группы для общения, в банкетный зал вошёл Игорь.

Он был один, без Людмилы. На нём был дорогой, но безвкусно яркий пиджак. Его появление вызвало лёгкое замешательство — его знали в лицо как родственника босса, но не как коллегу. Михаил нахмурился, увидев его. Это было не запланировано.

Игорь, широко улыбаясь, направился прямо к главному столу.

– Дядя Миша! Поздравляю коллектив с наступающими! Не мог не заскочить, поздравить! – громко, на всю половину зала, провозгласил он. Его голос был слегка гнусавым от выпитого где-то ранее.

– Спасибо, Игорь, – сухо кивнул Михаил. – Присоединяйся.

– Обязательно! И вас, тётя Алина, тоже поздравляю! – он с преувеличенным почтением склонил голову в её сторону, но в его глазах прыгали насмешливые огоньки. – Красивая парочка, что говорить. Прямо сказка про Золушку. Только в этой сказке, я слышал, контракт – как хрустальная туфелька: к полуночи – хлоп, и всё исчезает. Так ли это?

Вокруг наступила тишина. Музыканты перестали играть. Люди за соседними столиками замерли, стараясь не пропустить ни слова. Алина не дрогнула, но пальцы её, лежавшие на столе, слегка сжались.

– Игорь, ты не в себе, – холодно сказал Михаил, вставая. – Лучше пройдём, поговорим на свежем воздухе.

– Ой, что там говорить-то? Всё и так ясно! – Игорь развёл руками, обращаясь уже ко всему залу. – Все ведь в курсе, да? Что наш уважаемый директор, чтоб не ударить в грязь лицом после того, как его кинула невеста, женился на первой встречной! А чтобы золотая рыбка не зарилась на его добро, сразу брак-то оформили как фиктивный! Чистая вода! Она – подставное лицо! Для отвода глаз, а может, и для налоговых схемок каких… Кто ж их знает!

В зале повисла гробовая тишина. Все смотрели то на багровеющего Михаила, то на бледную, как полотно, Алину, то на самодовольного Игоря. Шёпот, полный шокированного возмущения и жадного любопытства, пополз от столика к столику. «Фиктивный брак»… «Подставное лицо»… «Налоговые схемы»… Слова, как ядовитые стрелы, впивались в репутацию, которую Михаил выстраивал годами, и в хрупкое уважение, которое Алина с таким трудом начала завоёвывать в бухгалтерии.

– Ты закончил? – голос Михаила был тихим, но таким опасным, что даже Игорь на секунду съёжился.

– Я? Я всё! Я просто правду говорю! Народ должен знать, на ком они женятся, их начальники! А то тут некоторые, – он ядовито посмотрел на Алину, – возомнили себя королевами, из общаг да с курьерской сумки прямиком в директорские жёны! Смех!

Алина медленно поднялась. Она была смертельно бледна, но голос её не дрогнул, когда она заговорила. Не на весь зал, а чётко, обращаясь к Игорю.

– Вы закончили свой спектакль, Игорь? Вам удалось публично оскорбить вашего дядю, бросить тень на репутацию компании, в которой, кстати, он обеспечивает работой сотни людей, включая, вероятно, и вас? Вы добились того, чтобы вашу мать, Людмилу, в приличном обществе отныне вспоминали только в связи с этим пьяным скандалом? Поздравляю. Вы – герой. Теперь можете идти.

Её слова, сказанные ледяным, отчётливым тоном, ошеломили всех. Это была не защита, а нападение. Игорь открыл рот, но не нашёлся, что сказать. Его план состоял в том, чтобы спровоцировать истерику или слёзы, а не получить холодный, уничтожающий анализ последствий своих действий.

– А ты… ты не отрицаешь! – выпалил он, пытаясь вернуть инициативу.

– Отрицать бред сумасшедшего? – Алина слегка наклонила голову. – Это как спорить с грозой. Бесполезно и мокро. Михаил, я думаю, пора вызывать security. У ресторана, наверное, есть правила относительно незваных гостей, оскорбляющих хозяев мероприятия.

В этот момент поднялся Артём, начальник отдела снабжения, коренастый, бывший военный. Он молча, но недвусмысленно взял Игоря под локоть.

– Парень, а ну-ка на выход. Без шума.

Игорь попытался вырваться, но Артём сжал его руку так, что тот скривился от боли.

– Самой идти или с помощью? – спросил Артём тихо.

Игорь, бормоча что-то невнятное под смешки и осуждающие взгляды зала, позволил вывести себя.

Когда дверь за ним закрылась, в зале воцарилась тяжёлая, неловкая пауза. Музыка так и не заиграла. Все смотрели на Михаила и Алину. Она стояла, глядя прямо перед собой, но Михаил видел, как дрожит её подбородок, как она изо всех сил сжимает зубы, чтобы не выдать слабости. Унижение, ядовитое и публичное, витало в воздухе, оседая на ней липкой плёнкой.

Михаил почувствовал, как ярость, белая и слепая, застилает ему глаза. Но ярость была не только на Игоря. Он был в ярости на себя. За то, что втянул её в эту грязь. За то, что не смог защитить. За то, что его глупая, горделивая авантюра обернулась для неё таким позором.

Он шагнул вперёд, к центру зала. Его лицо было каменным.

– Дорогие коллеги, – его голос, низкий и напряжённый, прорезал тишину. – Вы только что были свидетелями гнусной, подлой провокации. Целью которой было опозорить не только меня, но и дискредитировать нашу компанию, бросив тень на её репутацию. Я приношу извинения, что ваш праздник был так испорчен. Что касается моего брака… – он на мгновение замолчал, и его взгляд встретился с взглядом Алины. В её глазах он увидел не мольбу, а предостережение: «Не надо оправданий». Но он не мог не сказать. – Это мой личный выбор. И он не является ни фикцией, ни схемой. Всё, что нужно знать о моей жене, – это то, что она, в отличие от некоторых, никогда не предавала ни меня, ни общие интересы. На этом прошу считать инцидент исчерпанным. Вечеринка продолжается. Угощения за счёт компании.

Он не стал ждать реакции. Он подошёл к Алине, взял её за руку. Рука была ледяной. Он повёл её к выходу, не глядя по сторонам, чувствуя на спине жжение десятков взглядов.

Они молча ехали в машине. Алина сидела, прижавшись к дверце, и смотрела в тёмное окно. Слёзы больше не текли, но её лицо было застывшей маской страдания. Михаил несколько раз начинал говорить, но слова застревали в горле. Что можно сказать? «Прости»? Это было ничтожно мало.

Когда они вошли в квартиру, Алина, не снимая пальто, прошла в свою комнату и закрыла дверь. Михаил остался стоять в коридоре, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Через несколько минут он услышал приглушённый звук — сдавленное рыдание, которое кто-то пытается заткнуть в подушку.

Этот звук переломил что-то в нём. Он подошёл к двери, постоял, затем тихо открыл её.

Алина сидела на краю кровати, сгорбившись, лицо было спрятано в ладонях. Плечи её мелко дрожали.

– Алина… – тихо позвал он.

Она не ответила.

Он подошёл и сел рядом, осторожно, как рядом с раненым зверем.

– Прости меня. Я… я не думал, что они дойдут до такого.

– Они ненавидят меня, – выдохнула она сквозь пальцы, голос был хриплым от слёз. – И теперь… теперь все будут ненавидеть. На работе. Все будут смотреть и думать: «Афера. Подставная». Всё, чего я добилась… всё, что я старалась… всё к чёрту. Я снова стала той курьершей с мокрой пиццей. Только теперь все знают, что я ещё и продажная.

– Это неправда! – резко сказал он, поворачивая её к себе. Она пыталась отвернуться, но он не позволил. – Ты слышала, что я сказал? Это мой выбор. И я ни капли не сомневаюсь в нём. Ты умнее, честнее и порядочнее всей этой своры, включая меня! Они – жалкие сплетники. А ты… ты выстояла. Ты отвечала ему так, что он онемел. Я горжусь тобой.

Она смотрела на него, и в её мокрых от слёз глазах читалось недоверие, боль и какая-то тёплая, трепетная надежда.

– Вы… вы гордитесь мной? – переспросила она шёпотом, как будто боясь, что ослышалась.

– Да, – твёрдо сказал он. И в этот момент он понял, что говорит абсолютную правду. – Я горжусь. И мне всё равно, что они там думают. Завтра я поговорю с каждым руководителем отдела. Эта тема закрыта. Навсегда.

Она молча смотрела на него, а потом вдруг, потеряв остатки сил, опустила голову ему на плечо. Он замер, а затем осторожно обнял её, чувствуя, как её тело сотрясают беззвучные рыдания. Он гладил её по волосам, по спине, шепча бессвязные слова утешения, которых в его жизни всегда не хватало.

И в этом простом жесте, в этой тихой сцене утешения в тёмной комнате, рухнула последняя стена. Сделка, контракт, условия — всё это испарилось, как дым. Остались только двое людей, раненных миром, нашедших нечаянное, нелепое, но настоящее прибежище друг в друге. Михаил прижал её к себе, вдыхая запах её волос, и осознал с пугающей ясностью: он не хочет, чтобы этот договор когда-либо закончился. Он хочет, чтобы эта хрупкая, сильная девушка, плачущая у него на плече, осталась в его жизни. Не по контракту. Навсегда.

А Алина, уткнувшись лицом в ткань его пиджака, плакала не только от унижения. Она плакала от облегчения. Потому что в самые тёмные минуты её жизни рядом не оказалось никого. А сейчас он был здесь. И его слова «я горжусь тобой» значили для неё больше, чем все возможные контракты и денежные компенсации на свете. Она боялась этой мысли, гнала её от себя, но она была: она больше не хотела быть «стороной Б». Она хотела быть просто Алиной. Для него.

После корпоратива в их жизни наступила зыбкая, хрупкая перемена. Тот вечер, закончившийся сценами публичного унижения и слёз в тёмной комнате, словно прорвал плотину между ними. Формальности не исчезли, но отступили на второй план, уступив место чему-то неловкому, новому и пугающе настоящему.

Михаил перестал ночевать на диване. Однажды вечером, устало бросив портфель на кресло, он просто сказал:

– Думаю, этот диван убил мою спину окончательно. Я возьму подушку и переберусь… если, конечно, ты не против.

Алина, разогревавшая ужин, лишь кивнула, не оборачиваясь:

– В шкафу слева чистые простыни.

Никаких обсуждений, никаких намёков. Просто практическое решение. Но когда он лёг рядом с ней в темноте их общей теперь спальни, между ними оставалось пространство в полметра, которое ощущалось как пропасть, полная невысказанных слов и учащённых сердечных ритмов.

На работе атмосфера была напряжённой, но не враждебной. Михаил, как и обещал, провёл короткие беседы с руководителями отделов. Он не оправдывался, а ставил точку: «Инцидент исчерпан. Любые обсуждения личной жизни руководства — вне профессиональных рамок. Алина Гордеева — ценный сотрудник бухгалтерии, и её работа говорит сама за себя». Жёсткость его тона не оставляла сомнений. Слухи затихли, превратившись в шепоток за спиной, но открыто никто не смел косо посмотреть. Галина Сергеевна, главный бухгалтер, и вовсе стала поручать Алине всё более сложные участки работы — знак молчаливого уважения, высшая похвала от суровой женщины.

Прошла неделя. Однажды Михаил уехал на важные переговоры в другой город с ночёвкой. Алина, закончив отчёт, вернулась домой под вечер. Тишина в пустой квартире была непривычной. Она собиралась принять душ, когда в дверь позвонили.

На пороге стояла Людмила. Одна. Без Игоря, без криков, без размахиваний шалью. Она была в строгом, дорогом костюме, её лицо напоминало ледяную маску. В руках — небольшая кожаная папка.

– Можно войти? – спросила она ровно, без обычной ядовитости.

Алина отступила, пропуская её внутрь. Сердце заколотилось, но лицо она сохранила спокойным. Это была новая тактика, и это было опаснее истерик.

– Михаила нет, – сказала Алина, оставаясь стоять в центре гостиной.

– Я знаю. Я к тебе.

Людмила прошла в комнату, села в кресло, положила папку на колени. Её движения были отточенными, как у хирурга перед операцией.

– Садись, милая. Поговорим по-женски. Без мужчин.

Алина медленно села на диван напротив, сохраняя дистанцию.

– О чём?

– О твоём будущем, – Людмила открыла папку. Внутри лежал диктофон, небольшой, но с заметным красным глазком записи. Она нажала кнопку, и глазок загорелся. – Для чистоты разговора. Чтобы потом не было разночтений.

– Я не даю согласия на запись, – холодно заметила Алина.

– А тебе и не нужно. Я записываю для себя. Для памяти. – Людмила улыбнулась тонкими, недобрыми губами. – Итак. Ситуация мне ясна. Мой брат, поддавшись эмоциям, заключил с тобой так называемый брак. Есть контракт, есть условия. Но жизнь вносит коррективы. Ты, я вижу, девушка неглупая. И наверняка понимаешь, что этот… цирк не может длиться вечно.

– У нас есть соглашение на год.

– Год – это много. За год можно натворить много дел. Испортить человеку репутацию. Втянуть его в неприятные суды. Поссорить с единственной семьёй. – Людмила вынула из папки стопку бумаг. – Я, как заботливая сестра, не могу этого допустить. Поэтому я предлагаю тебе сделку.

Она положила на журнальный столик первый лист. Это была распечатка, где чётко было видно: «Исковое заявление о признании брака недействительным». В графе «основания» было указано: «Заключение брака без намерения создать семью (фиктивный брак) в целях получения имущественной выгоды одной из сторон».

– У нас есть свидетели. Те самые, кто слышал его пьяную клятву. Есть показания Игоря о твоём статусе курьера. Есть факт стремительного заключения брачного договора, полностью изолирующего тебя от имущества. Суд, поверь мне, моя дорогая, будет на нашей стороне. Брак признают недействительным. И тогда ты не получишь ровным счётом ничего. Ни копейки по твоему контракту. Тебя просто аннулируют. Как ошибку.

Алина чувствовала, как холодеют кончики пальцев. Угроза была не пустой. Она звучала обоснованно и страшно.

– Это шантаж, – тихо сказала она.

– Это разумное предложение, – поправила Людмила. – Взамен я готова дать тебе вот это.

Она положила второй лист. Чек. На сумму, вполовину меньшую, чем обещано в контракте, но всё ещё огромную.

– Ты берёшь эти деньги. Завтра же идешь с Михаилом и заявляешь, что передумала, что не можешь жить в фиктивном браке, что это аморально. Вы тихо разводитесь. И ты исчезаешь. Исчезаешь навсегда. Никаких звонков, никаких попыток связаться. Ты получаешь деньги, чистую репутацию (мы не станем раскрывать детали в суде) и возможность начать жизнь с чистого листа. Отказ? – Людмила наклонилась вперёд, и её голос стал тихим, сиплым, как шипение змеи. – Тогда мы подаём иск. И вытащим на свет все детали. Ты станешь героиней грязных сплетен. Аферистка, обманом втёршаяся в доверие. Кто возьмёт тебя на работу после такого? Как твоя больная сестра будет к тебе относиться, когда узнает, что её лечение оплачено такой сделкой?

Удар был точен и смертелен. Людмила била по самому больному: по сестре, по репутации, по будущему. Алина сидела, сжавшись, глядя на зловещие бумаги на столе. Казалось, все её расчёты, вся её осторожность рушились под напором этой холодной, беспринципной женщины. Страх, липкий и парализующий, подполз к горлу.

Людмила видела её бледность, видела, как дрогнули ресницы. Она позволила себе довольную, почти торжествующую улыбку.

– Думай. Но недолго. У меня нет времени на твои девичьи терзания.

Алина медленно подняла голову. Глаза её были по-прежнему огромными, но в них не было слёз. Был лёд. Она встала, прошла к книжному шкафу и вынула с верхней полки другую папку, простую, картонную. Та, что лежала там с тех пор, как Семён Ильич привёз её неделю назад «на всякий случай».

Она вернулась, села и положила свою папку рядом с людмилиной.

– Вы ошибаетесь, Людмила, – сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово било, как молоток по гвоздю. – У вас нет времени. У вас есть проблема. И я сейчас вам её покажу.

Она открыла папку. Первый лист – распечатка переписки из мессенджера. Яркие, кричащие скриншоты. Ник «Igorek». Переписка с женщиной по имени «КатюшЪ». Даты – полгода назад. Алина положила палец на строку.

– Читайте, пожалуйста. «Катюш, родная, он сегодня подписывает тот контракт с „Версталем“. Цифры я тебе сбросил. Как только деньги упадут, мы сворачиваемся и валим на Бали, как и договаривались». Или вот: «Этот старый хрыч, мой дядя, даже не догадывается, что его невеста сливает мне его же планы. Спасибо ему за подарок в виде тебя».

Людмила вгляделась. Цвет лица её из розоватого стал серо-пепельным. Она узнала стиль общения своего сына. Узнала смайлики. И главное – она узнала «Катюш». Это была та самая невеста, сбежавшая от Михаила к партнёру.

– Это… это подделка! – выдохнула она, но в голосе уже не было уверенности, был только ужас.

– Нет, – покачала головой Алина. – Это результат работы хорошего IT-специалиста, к которому меня направил Семён Ильич. После визита Игоря с камерой в нашу квартиру мы решили… проявить ответную инициативу. Вы же понимаете, что это? – она положила поверх переписки ещё один лист, официальный бланк. – Это мое заявление в полицию о промышленном шпионаже и присвоении коммерческой тайны, уже завизированное юристом. С приложением этих материалов. А это, – следующий лист, – иск о возмещении ущерба в размере… ну, тут сумма примерно в десять раз больше вашего чека. От Игоря и от компании вашего брата-партнёра. Уверена, после проверки найдутся и налоговые нарушения. За ними всегда следом идёт блокировка счетов.

Людмила сидела, не двигаясь, будто парализованная. Её рука с диктофоном опустилась на колени.

– Ты… ты не посмеешь…

– Посмею, – перебила её Алина. Её голос набрал силу. – Я посмею, потому что вы пришли ко мне в дом и попытались сломать мне жизнь. Вы шантажировали меня больной сестрой. Вы хотели оставить меня без гроша и с клеймом мошенницы. У меня не осталось выбора. Я могу либо уничтожить вас первой, либо позволить вам уничтожить себя. Я выбираю первый вариант.

Она собрала свои бумаги обратно в папку.

– Вот моё предложение, Людмила. Вы берёте свой чек, свой диктофон и свой иск. И вы уходите. Навсегда. Вы забываете дорогу в этот дом, в офис Михаила и в нашу жизнь. Вы держите своего сына на коротком поводке. Если я услышу хоть один намёк, одно слово против меня или Михаила – эти бумаги полетят в полицию, в прокуратуру и всем вашим «уважаемым» знакомым. Репутация вашей семьи превратится в пыль. Игорю грозит реальный срок. Вам – разорение и позор. Выбирайте.

Людмила медленно поднялась. Руки её дрожали. Она пыталась сохранить лицо, но маска треснула, обнажив растерянную, постаревшую на десять лет женщину.

– Он… он мой сын…

– А я – просто девушка с мокрой пиццей, помните? – Алина тоже встала, встречая её взгляд без страха. – И эта девушка только что показала вам, что у неё есть зубы. Теперь уходите. И передайте Игорю: следующая его выходка станет для него последней. Дверь закройте с той стороны.

Людмила, не сказав больше ни слова, схватила свои бумаги и почти выбежала из квартиры. Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Алина осталась стоять посреди гостиной. Дрожь, которую она сдерживала всё это время, накрыла её с головой. Она прислонилась к стене, закрыла глаза и стала медленно, глубоко дышать, пытаясь унять бешеный стук сердца. Она не кричала, не плакала. Она просто стояла, понимая, что только что прошла через ад и вышла из него победительницей, но запах серы и страха ещё стоял в воздухе.

Она подошла к окну. Внизу, у подъезда, она увидела фигуру Людмилы, которая, пошатываясь, шла к дорогому внедорожнику. Та самая женщина, что приходила сюда как судья и палач, уезжала сломанной и побеждённой.

Алина взяла телефон, нашла в контактах «Семён Ильич» и отправила короткое сообщение: «Разговор состоялся. Ваша оценка была верна. Спасибо». Через минуту пришёл ответ: «Молодец. Держу руку на пульсе».

Она положила телефон. Теперь нужно было сделать самое сложное. Нужно было сказать Михаилу. Рассказать всё. Про переписку, про угрозы его сестры, про её ответный ультиматум. Страх сменился новой тревогой: как он отреагирует? Увидит ли в её действиях спасение или новое предательство? Ведь она втайне от него вела свою войну.

Но когда несколько часов спустя зазвучал ключ в замке, и на пороге появился уставший Михаил, она поняла, что скрывать ничего не будет. Их хрупкий, новый мир, построенный на доверии в той тёмной комнате, не выдержал бы лжи.

– Людимила была здесь, – тихо сказала она, встречая его в коридоре. – Нам нужно поговорить. Всё. С самого начала.

Разговор с Михаилом оказался менее страшным, чем представляла себе Алина. Она усадила его в гостиной, положила перед ним папку с распечатками и рассказала всё: визит Семёна Ильича, его подозрения относительно Игоря, их совместное решение провести своё маленькое расследование, и наконец, сцену с Людмилой. Говорила она спокойно, без оправданий, лишь изредка глядя ему в глаза, пытаясь уловить реакцию.

Михаил слушал молча, не перебивая. Когда она закончила, он долго сидел, уставившись на скриншоты переписки. Лицо его было нечитаемым. Потом он поднял взгляд.

– Ты сделала это одна? Без моего ведома?

– Семён Ильич помогал. Он сказал, что пока это только подозрения, не стоит тебя тревожить. А когда подозрения подтвердились… уже было поздно вас предупредить. Людмила пришла неожиданно.

– Ты рисковала. Она могла… – он не договорил, сжав кулаки.

– Она пришла шантажировать. У меня не было выбора. Либо принять её условия и исчезнуть, либо дать отпор.

– И ты дала отпор, – произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, заставившее её сердце ёкнуть. Это было не осуждение. Это было… потрясённое уважение. – Ты пригрозила ей полицией и разорением. Зная, что это моя сестра. Мой племянник.

Алина опустила глаза.

– Я знала. Но они перешли грань. Они хотели уничтожить не только меня. Они хотели испортить вашу репутацию, развалить то, что вы строили. Я не могла этого допустить. Я… – её голос дрогнул, – я считала это частью своих обязанностей. По договору. Защита ваших интересов.

Михаил встал и подошёл к окну, спиной к ней.

– Договор, – повторил он тихо. – Всё всегда упирается в этот чёртов договор. А что, если я скажу, что в тот момент, в зале ресторана, когда ты плакала, а я тебя обнимал, я забыл про всякие договоры? Что для меня ты перестала быть стороной «Б»? Что я… – он обернулся, и в его глазах горел сложный, мучительный огонь. – Что я боюсь дня, когда этот договор закончится.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные. Алина не могла дышать. Он сказал это. Вслух.

– Михаил…

– Не надо, – он махнул рукой, снова отворачиваясь, как будто испугавшись собственной искренности. – Сейчас не об этом. Ты поступила правильно. Жестко, рискованно, но правильно. Я поговорю с Семёном. Нужно юридически закрепить эти материалы. И нужно быть готовыми. Людмила не сдастся просто так. Удар был слишком силён. Она либо отползёт в свою нору навсегда, либо… либо решит, что терять уже нечего, и пойдёт ва-банк.

Он оказался прав. Людмила не сдалась. Она затаилась. Наступили странные, подозрительно спокойные недели. Ни звонков, ни визитов. Даже Игорь, которого Михаил вызвал для «разговора по-мужски», вёл себя неестественно смиренно, бормоча что-то о «недоразумении» и «маминых нервах». Эта тишина была зловещей.

Развязка наступила с другой, неожиданной стороны. Позвонил Семён Ильич. Его голос в трубке звучал необычно серьёзно.

– Михаил, тебе нужно срочно приехать в контору. И Алину захвати. Речь о наследстве тёти Веры.

Тётя Вера… Сестра их матери, старая, чудаковатая, но невероятно богатая женщина, жившая в фамильном особняке под городом. С ней у Михаила были тёплые, но редкие отношения. Он помогал ей с юридическими вопросами по имению, иногда навещал. Людмила же вилась вокруг неё, как оса вокруг варенья, но тётя Вера, несмотря на возраст, сохраняла ясный ум и видела эту лесть насквозь. Она умерла тихо, во сне, две недели назад. Михаил был на скромных, почти семейных похоронах. И вот теперь – наследство.

В просторном кабинете Семёна Ильича царила напряжённая атмосфера. Кроме юриста, там уже сидели Людмила и Игорь. Людмила была одета в чёрное, с подчёркнуто скорбным выражением лица. Игорь пытался выглядеть солидно, но нервно постукивал пальцами по колену. Когда вошли Михаил с Алиной, Людмила даже не повернула головы.

– Все в сборе, – сказал Семён Ильич, садясь за свой стол. На нём лежало несколько запечатанных конвертов и толстая папка. – Как душеприказчик покойной Веры Петровны Гордеевой, я обязан в присутствии потенциальных наследников вскрыть её последнее волеизъявление, нотариально заверенное. Прежде чем я это сделаю, Вера Петровна просила меня зачитать её предварительное письмо.

Он надел очки, вскрыл один из конвертов и начал читать ровным, бесстрастным голосом:

««Мои дорогие племянники, Людмила и Михаил. Если вы слышите эти слова, значит, я уже отправилась давать отчёт по своим земным делам. Не тратьте время на лицемерные слёзы, их у вас для меня не найдётся. Я прожила долгую жизнь и научилась видеть людей насквозь. Поэтому своё имущество я решила распределить в соответствии с тем, какими я вас знала. Процедура будет непростой, но таков мой выбор. Надеюсь, у вас хватит ума принять его с достоинством. Ваша тётя Вера»».

Людмила едва заметно фыркнула. Семён Ильич отложил письмо и взял в руки основной, толстый конверт с сургучной печатью. Он медленно вскрыл его, развернул несколько листов и начал читать:

– «Настоящим завещанием, являющимся единственным и отменяющим все предыдущие распоряжения, я, Вера Петровна Гордеева, распределяю своё имущество следующим образом…»

Он зачитал перечень: фамильный особняк с землёй, коллекция картин и антиквариата, пакеты акций нескольких стабильных компаний, банковские вклады. Суммарно – состояние, которое делало его обладателя очень богатым человеком. Людмила сидела, затаив дыхание, её пальцы впились в подлокотники кресла.

– «…Всё перечисленное выше движимое и недвижимое имущество, – продолжил Семён Ильич, делая небольшую паузу для усиления эффекта, – я завещаю своему племяннику, Михаилу Александровичу Гордееву, как единственному человеку в нашей семье, который сохранил порядочность, не предавал родных ради выгоды и сумел построить себя сам, не выпрашивая крохи с чужого стола»».

– Что?! – Людмила вскочила с места, как ужаленная. Её лицо исказила гримаса pure hatred. – Это невозможно! Он её обманул! Запутал старуху! Это подделка!

– Завещание заверено нотариусом и прошло все экспертизы, Людмила Петровна, – холодно заметил Семён. – Оно совершенно законно.

– Законно? Он женился на этой… этой авантюристке! – она ткнула пальцем в сторону Алины. – Какой уж тут порядочный человек! Он позорит семью! Он…

– «Что касается моей племянницы, Людмилы Петровны, – перебил её Семён, продолжая читать, – то, принимая во внимание её неподдельный интерес к моему благосостоянию при жизни, я завещаю ей свой личный архив семейных фотографий и библиотеку кулинарных книг в знак признательности за её частые визиты и заботу о моём столе»».

Игорь глухо захохотал, но смех тут же оборвался под ледяным взглядом матери. Людмила стояла, трясясь от бессильной ярости. Она получила плевок вместо миллионов.

– Нет! Я не допущу! Я оспорю! Он… он женился по расчёту! На подставном лице! Это порочит его! Он недостоин!

– Ваши попытки оспорить завещание – ваше законное право, – сказал Семён, снимая очки. – Но основания, которые вы называете, вряд ли будут приняты судом во внимание. Брак Михаила Александровича зарегистрирован официально.

– Но он же фиктивный! – закричала Людмила, теряя последние остатки самообладания. – Все знают! Этот брак – фарс! Она – наёмная актриса! Я докажу! Я найду доказательства! Я потребую психиатрической экспертизы! Вера была не в себе!

В этот момент Семён Ильич поднял руку.

– Пожалуйста, успокойтесь. Вера Петровна предусмотрела и это. В завещании есть отдельный, специальный легат. – Он снова обратился к бумаге. – «Отдельным распоряжением я завещаю пакет акций компании «Сибуглесервис» в размере пяти процентов моей дальней родственнице, Алине Гордеевой, ныне супруге моего племянника Михаила»».

В комнате воцарилась абсолютная тишина. Алина остолбенело смотрела на юриста, не веря своим ушам. Михаил резко повернул голову. Людмила и Игорь замерли с открытыми ртами, как рыбы на берегу.

– «…С пометкой, – дочитал Семён, – «девушке, которая, по рассказам моего племянника, вернула его дому тишину и покой, а ему самому – человеческое лицо. Пусть этот скромный дар станет знаком моей благодарности и веры в то, что не всё в этом мире измеряется расчётом»».

Слёзы брызнули из глаз Людмилы, но это были слёзы бешенства.

– Какая благодарность?! Какое человеческое лицо?! Это сговор! Это мошенничество в особо крупных размерах! Она купила эту старуху! Или он! Они вместе! – она метнула ядовитый взгляд на Михаила. – Ты, братец, оказался хитрее, чем я думала! Подсунул старухе какую-то сиротку, разыграл спектакль с семейным счастьем и под шумок завладел всем! А мы, родная кровь, нам – фотографии! Нет, вы не оставите мне выбора! Я уничтожу вас! Я разнесу в клочья вашу идиллию! Я докажу всему миру, что ваш брак – липа! И тогда это завещание не будет стоить и гроша! Вы оба ничего не получите! Ничего!

Она выкрикивала эти слова, слюнявясь от ярости, её накрашенное лицо превратилось в маску истерички. Игорь пытался её успокоить, но она оттолкнула его.

– Мам, успокойся…

– Молчи! Ты тоже во всём виноват! Бездарность!

Она, шатаясь, схватила свою сумочку и выбежала из кабинета, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла. Игорь, бросив на всех уничтожающий взгляд, кинулся за ней.

В кабинете воцарилась тяжёлая тишина. Семён Ильич вздохнул.

– Что ж, я ожидал бурной реакции, но не настолько. Она действительно пойдёт в суд. И будет использовать всё: и ваш стремительный брак, и слухи о его фиктивности, и факт наличия брачного договора. Её цель – признать вас недостойным наследником, опорочив вашу репутацию. Алина будет главной мишенью.

Михаил подошёл к Алине. Она всё ещё сидела, потрясённая, глядя в пустоту. Он присел перед ней на корточки, взял её холодные руки в свои.

– Слышала? Тётя Вера оставила тебе акции. Потому что ты «вернула мне человеческое лицо». Она права.

– Я… я ничего не делала, – прошептала Алина.

– Ты просто была собой. И этого хватило, чтобы старая, мудрая женщина, которую не провести, разглядела в тебе правду. Не бойся. Теперь это наша общая война. И мы её выиграем.

Он поднялся, обратился к Семёну.

– Что нам делать?

– Готовиться к суду, – ответил юрист. – И готовить контратаку. У нас есть компромат на Игоря. Но Людмила сейчас в состоянии аффекта. Она готова сжечь всё дотла, лишь бы нам не досталось. Нужно быть готовыми ко всему. К грязным статьям, к проверкам, к давлению на бизнес. И главное, – он посмотрел на них обоих, – вам нужно решить, как вы будете представлять ваш брак в суде. Как реальный или как фиктивный сделку. От этого зависит стратегия.

Михаил и Алина переглянулись. Вопрос, который они боялись задать сами себе, теперь висел в воздухе, требуюй юридически весомого ответа. Их взгляды встретились, и в них не было ни страха, ни сомнений. Была только твёрдая решимость.

– Наш брак, – чётко сказал Михаил, не отпуская руку Алины, – самый реальный поступок в моей жизни. И мы это докажем. Им, суду, всему миру.

Год, указанный в брачном договоре, истёк вчера. Дата, которая когда-то казалась Алине далёким горизонтом свободы и обретения независимости, наступила тихо, без фанфар. Не было никаких напоминаний от Семёна Ильича, никаких официальных писем. Было лишь тяжёлое, давящее молчание в квартире, которое говорило громче любых слов.

Шли бесконечные недели подготовки к суду. Семён Ильич, превратившийся из простого юриста в главного стратега их жизни, выстроил безупречную линию защиты. Он не стал отрицать факт быстрого брака и первоначального договора. Вместо этого он построил нарратив о том, как два одиноких человека, начинавшие с формальности, под давлением обстоятельств и благодаря личным качествам друг друга, обрели настоящие чувства. Суду были представлены свидетельские показания коллег, видевших их повседневное взаимодействие, квитанции об оплате лечения сестры Алины из личных средств Михаила, даже заключение психолога о психологической совместимости пары. Их брак предстал не как схема, а как сложная, но настоящая история. Даже юридический язык Семёна Ильича звучал почти поэтично: «Фиктивный брак не способен породить взаимную ответственность, заботу, поддержку в тяжёлый период и добровольное объединение жизней вопреки внешнему давлению. Представленные доказательства подтверждают, что союз Михаила и Алины Гордеевых перерос первоначальные рамки соглашения и обрёл все признаки настоящей семьи».

Людмила, в свою очередь, вела войну на истощение. Её адвокаты сыпали исками: о признании брака недействительным, о признании Михаила недостойным наследником, о давлении на волю тёти Веры. В СМИ, лояльных её новому «другу»-конкуренту, появлялись грязные статейки с намёками на мошенничество и «промывку мозгов» одинокой старухе. Но с каждым заседанием её позиция слабела. Судье, уставшей от её истерик и скандалов в зале, не импонировали голословные обвинения. Компромат на Игоря, которым Семён пригрозил привлечь его как соучастника в деле о промышленном шпионаже, заставил его отозвать свои показания и фактически устраниться от процесса. Людмила осталась одна, и её ярость уже напоминала агонию раненого зверя.

Последнее, решающее заседание по основному иску о наследстве состоялось накануне. И судья, изучив все материалы, отказала Людмиле в удовлетворении иска, признав завещание тёти Веры действительным, а доводы истицы — недоказанными и не имеющими юридического значения для дела о наследстве. Это была не просто победа. Это был полный разгром.

Утром, в день после победы и в день окончания договора, Алина проснулась на рассвете. Михаил спал рядом, его лицо в сером свете зари казалось умиротворённым, усталые морщинки вокруг глаз разгладились. Она смотрела на него, и сердце сжималось от боли, острой и чистой. Она любила его. Любила тихо, отчаянно и абсолютно безнадёжно. Потому что их история началась со лжи, с контракта, с циничной сделки. И как бы красиво это ни звучало в суде, она боялась, что в его глазах она навсегда останется «стороной Б», удачной находкой в трудную минуту, но не той, кого можно любить по-настоящему, без бумаг и условий.

Она встала, стараясь не шуметь, собрала в старую спортивную сумку самое необходимое: немного одежды, документы, ноутбук. Она оставила на кухонном столе, на самом видном месте, два предмета. Первый — своё заявление об увольнении из «Гордеев и Партнёры», подписанное. Второй — связку ключей от квартиры. Рядом лежал тот самый брачный договор, а поверх него, словно финальный аккорд, — квитанция из банка о выплате сестре Лене полной суммы, которую дал когда-то Михаил, с припиской от руки: «Долг возвращён. Спасибо за всё».

Она не взяла ни копейки из обещанной по контракту компенсации. Не взяла документы на те самые пять процентов акций от тёти Веры, лежавшие в сейфе. Она уходила так же, как пришла: с пустыми карманами, но с неподдельным достоинством. Она отвоевала для него победу. Сохранила его наследство. Выстояла против его семьи. И теперь освобождала его от обязательств. Чтобы он мог быть свободен. Чтобы, возможно, однажды найти ту, с кем всё будет начинаться не с пьяной клятвы, а с любви.

Михаил проснулся от странной, гнетущей тишины. В квартире пахло кофе, но не было привычного мягкого стука чашек или шелеста страниц учебника. Он вышел в гостиную, и его взгляд сразу упал на стол. На чистую, почти стерильную поверхность, где лежали эти три предмета, как улики на месте преступления. Он прочитал заявление. Взглянул на ключи. Поднял квитанцию. И мир вокруг него рухнул в абсолютную, беззвучную пустоту.

Он не помнил, как оделся, как выскочил из квартиры. В голове стучала только одна мысль, примитивная и всепоглощающая: «Нет. Только не это. Не сейчас». Он знал, куда она могла податься. Не к сестре — Лена после курса лечения уехала в санаторий. Было только одно место.

Он примчался в то самое общежитие на окраине города, уродливое панельное здание эпохи застоя. Дежурная на первом этаже, хмурая женщина в застиранном халате, лишь махнула рукой в сторону третьего этажа, узнав его. Он взбежал по лестнице, сердце выскакивало из груди, и застучал в дверь комнаты 312.

Долго никто не открывал. Потом щёлкнул замок, и дверь приоткрылась на цепочку. В щели он увидел её лицо. Бледное, с красными, чуть припухшими глазами, но непроницаемое.

– Алина…

– Зачем вы приехали? Всё, что нужно, на столе. Семён Ильич оформит расторжение. Компенсация мне не нужна.

– Открой дверь.

– Нет смысла, Михаил. Всё кончено. Контракт истёк.

– Открой чёртову дверь! – его голос сорвался на крик, эхом разнёсся по пустому коридору.

Она вздрогнула, но отцепила цепочку. Он ввалился внутрь. Комната была крошечной, казённой. Запах сырости, старой краски и отчаяния. На раскладушке лежала её незакрытая сумка. На подоконнике — стопка учебников по бухучёту. Вот и всё её царство.

– Что это было? – он выдохнул, сжимая в кулаке квитанцию. – «Долг возвращён»? Ты что, решила откупиться и сбежать? Как крыса с тонущего корабля, который, между прочим, ты же и спасла?

– Корабль спасён, – тихо сказала она, глядя в пол. – Он больше не тонет. Капитан может плыть дальше. Одному. Или с новой командой. Без балласта.

– Какого балласта? – он шагнул к ней, загораживая собой выход. – Ты что, вообще не понимаешь? В суде, когда я говорил, что наш брак настоящий… я не играл! Я не врал судье! Я в своей жизни не говорил более правдивых слов!

Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы.

– Не надо, Михаил. Не надо меня жалеть. Всё в порядке. Мы… мы хорошо сыграли. Вы выиграли дело. Миссия выполнена. Теперь можно и честно разойтись.

– «Разойтись»? – он схватил её за плечи, несильно, но крепко, заставив посмотреть на себя. – Ты слушаешь себя? Мы только что выиграли войну! Мы выстояли против всего мира! И в первую очередь — против нас самих! И ты хочешь «разойтись»? В тот самый момент, когда, наконец, можем быть просто нами? Без контрактов, без судов, без Людмил?

– А как иначе? – её голос превратился в шёпот, полный боли. – С чего нам быть «просто нами»? С чего вдруг? С мокрой пиццы и пьяной клятвы? С брачного договора, где каждая строчка кричит: «Это ненастоящее!»? Я не могу, Михаил. Я не могу каждый день просыпаться и гадать, ты со мной потому что должен, или потому что… – она не смогла договорить.

– Потому что люблю, – тихо, но чётко сказал он.

Повисла тишина. Слово, которое они оба так боялись произнести, повисло в воздухе комнаты, наполненной запахом бедности и несбывшихся надежд.

– Что? – прошептала она.

– Я люблю тебя, Алина. Не по контракту. Не по расчёту. Не из благодарности. Я люблю тебя. Твою силу. Твою гордость. Твои невыносимо умные глаза за учебником по налогам. Твои руки, которые умеют делать дом – домом. Я люблю тебя. И контракт истёк. И прекрасно. Потому что теперь я могу предложить тебе новый.

Он отпустил её, достал из внутреннего кармана пиджака не конверт, не документ, а маленькую бархатную коробочку. Открыл её. Внутри лежало простое золотое кольцо с одним небольшим бриллиантом.

– Бессрочный контракт, – сказал он, и его голос дрогнул. – Без пунктов. Без условий. Без всяких «сторон А и Б». Только я и ты. Только честно. Если… если ты захочешь.

Алина смотрела то на кольцо, то в его глаза. В них не было ни тени сомнения, ни намёка на игру. Была только открытая, беззащитная правда. Та самая правда, которую она искала всю свою жизнь.

– Ты… ты уверен? – выдохнула она, и по её щекам наконец потекли слёзы, но уже другие – очищающие, светлые.

– Я никогда не был так уверен ни в чём в жизни. Больше всего на свете я боюсь дня, когда ты перестанешь быть моей женой. Давай не будем этого дня.

Она не сказала «да». Она просто кивнула, задохнувшись от счастья, и бросилась ему в объятия. Он поймал её, прижал к себе, чувствуя, как её тело сотрясают рыдания облегчения, и сам зажмурился, пряча лицо в её волосах. В этой убогой комнате общежития, пахнущей плесенью и слезами, они наконец-то обрели то, что искали: не убежище по договору, а настоящий дом — друг в друге.

---

Спустя полгода.

В небольшом, но уютном зале ресторана шумело праздничное застолье. Не корпоратив, а самая настоящая свадьба. Скромная, только самые близкие: выздоровевшая Лена с сияющими глазами, Семён Ильич с женой, несколько преданных сотрудников фирмы во главе с Артёмом и даже Галина Сергеевна, одетая в неожиданно яркое платье.

Михаил и Алина стояли, обнявшись, у окна, выходящего в ночной город. На ней было простое белое платье, на нём — тот же костюм, что и в первом ЗАГСе, но теперь на лице у него была не маска стоика, а спокойная, глубокая улыбка.

– Никак не могу привыкнуть, – тихо сказала она, глядя на новое кольцо на пальце рядом со старым, обручальным.

– К чему?

– К тому, что теперь это навсегда. По-настоящему.

– А я привык, – он обнял её крепче. – Ещё в тот день, в общежитии. Когда понял, что готов бежать за тобой хоть на край света, лишь бы ты не ушла.

Их разговор прервала Лена, подошедшая с фотоаппаратом.

– Вы тут! Все ищут молодожёнов для тоста! Алина, улыбнись! Михаил, не души её так!

Они рассмеялись и повернулись к гостям. Позже, когда торжество пошло на спад, а гости разъехались, они сидели в тишине их новой, уже общей квартиры. Не арендованной, а купленной. Небольшой, но светлой, с видом на парк. На полке стояли две рамки: старая фотография родителей Михаила и свежая, с Леной, сделанная в санатории.

Алина, уже переодетая в домашнее, укачивала на руках маленькую, тёплую свёрточку — их двухмесячную дочь Александру. Михаил сидел рядом, положив руку ей на плечо, и смотрел на них обоих с таким выражением, которое не нуждалось в словах.

– Слушай, – вдруг сказала Алина, глядя куда-то в пространство с задумчивой улыбкой.

– Что?

– А ведь я так и не доставила ту пиццу в тот вечер. Ты не предъявишь претензии заказчику?

Он рассмеялся, тихо, чтобы не разбудить дочь.

– Знаешь, это была самая дорогая и самая важная невыполненная доставка в моей жизни. Без неё… ничего бы этого не было.

Он наклонился и поцеловал её сначала в макушку, потом в щёку, потом — в губы. Коротко, нежно, по-семейному.

– Спасибо, что вошла тогда в ту дверь.

– Спасибо, что оказался тем, кто крикнул эту дурацкую фразу, – улыбнулась она в ответ.

За окном тихо шёл снег, укутывая город в белое, чистое покрывало. Война с прошлым была окончена. Впереди была обычная жизнь со всеми её хлопотами, радостями и мелкими заботами: бизнес, который нужно вести, ребёнок, который будет расти, счета, которые нужно оплачивать. Но теперь всё это они будут делать вместе. Не по контракту. А по любви. И это был единственный пункт их нового, бессрочного соглашения, которое не требовало ни печати, ни подписи. Оно было написано в их сердцах.