— Это дитя… оно абсолютно несвоевременно, — голос Михаила Ивановича звучал глухо, на женщину он старательно не смотрел, пальцы механически отсчитывали купюры.
— Я всё обдумал. Вот средства. Вам следует уехать — в деревню, в имение, куда угодно, — и уладить этот вопрос. Решите всё, освободитесь от этого ребенка… и тогда возвращайтесь.
"Освобождение" означало одно. И эту операцию не рискнёт сделать ни один квалифицированный доктор. Это запрещено и не "по-божески". Слёзы, которые Екатерина так отчаянно сдерживала, потекли по щекам горячими, солёными дорожками. Она чувствовала не боль, а леденящее душу опустошение.
Протянуть руку, взять деньги. Жест был красноречивее любых клятв и упрёков — капитуляция, принятие его воли, жертва во имя призрачной надежды. На какие страшные компромиссы толкает женщин всепоглощающая любовь! И как часто мужчины, ради которых эти жертвы приносятся, не способны вынести их тяжкого бремени.
Екатерина Ермолаевна Керн появилась на свет в 1818 году, и её рождение не было итогом любви. Она стала плодом крайне неудачного брака, заключённого по расчёту и принуждению. Её мать, Анна Петровна Полторацкая, в шестнадцать лет была выдана замуж за пятидесятидвухлетнего боевого генерала Ермолая Фёдоровича Керна — героя Отечественной войны 1812 года, человека грубого, деспотичного и совершенно чуждого романтической, впечатлительной натуре юной жены.
Брак был адом. Генерал, по воспоминаниям современников, мог устроить скандал из-за неправильно поданного блюда, а его ревность принимала уродливые формы.
Короткий, но яркий роман Анны Петровны с Александром Пушкиным в 1825 году, в михайловской ссылке поэта, стал отдушиной для молодой женщины. Знаменитое "Я помню чудное мгновенье…" — гимн не только красоте, но и спасительному пробуждению души.
Для маленькой Кати, однако, мать была не пушкинской музой, а холодной, отстранённой женщиной. Анна Петровна, ненавидя мужа, невольно переносила часть этого чувства и на дочь, в чьих чертах с годами всё явственнее проступало сходство с Ермолаем Фёдоровичем.
В Смольный институт благородных девиц, куда её поспешили определить, Катя ехала с чувством облегчения. Казарменная дисциплина и строгий распорядок стали для неё подобием убежища. Она блестяще училась, особенно хорошо ей давались музыка и литература. Заветный шифр, которым отмечали лучших воспитанниц, стал итогом обучения.
Выйдя из Смольного в 1836 году, не желая жить под одной крышей с матерью, Екатерина предпочла поселиться с постаревшим отцом. Но сидеть на его иждивении гордая девушка не стала. Обладая твёрдым характером и привыкнув полагаться только на себя, она вернулась в стены альма-матер уже в качестве классной дамы.
Замужество её не прельщало — печальный пример родителей отбил всякую охоту к браку. А потом состоялось роковое знакомство. И да, брак был невозможен.
Михаил Иванович Глинка в 1839 году был на вершине славы. Его опера "Жизнь за царя" с триумфом шла в Большом театре, его романсы пела вся просвещённая Россия. Внешне композитор воплощал успех: известный, молодой, окружённый поклонниками.
А личная жизнь лежала в руинах. За несколько лет до этого Михаил Иванович женился на молоденькой Марии Петровне Ивановой, союз оказался катастрофой. Супруга, простая и ограниченная девушка, не понимала его творческих исканий, скучала в его обществе и вскоре завела связь на стороне, а потом была уличена в тайном венчании с родственником крупного сановника Иллариона Васильчикова.
Глинка, человек болезненно самолюбивый и при этом глубоко ранимый, был раздавлен. Они разъехались, но развод в Российской империи, особенно при противодействии одной из сторон и Синода, был почти невозможен, во всяком случае, процесс растягивался на долгие годы. Глинка погрузился в меланхолию, его мучили невралгия и приступы тоски.
Встреча Екатерины и Михаила весной 1839 года на пасхальном вечере у общих знакомых была подобна вспышке молнии. Ему — 35, ей — 21. Он увидел не просто хорошенькую девушку, а умную, тонко чувствующую собеседницу, отлично разбиравшуюся в искусстве.
"Он казался таким грустным, и в этой грусти была какая-то детская беззащитность", — вспоминала женщина позднее. Глинка, оживлённый, сел за рояль и сыграл для неё. Глинка писал в те дни: "Встретил существо, которое будто понимает меня без слов… В душе зазвучали новые мотивы".
Связь была стремительной и тайной. Для Екатерины это было первое, и оттого особенно острое чувство. Она готова была бросить и бросила вызов условностям. Для Глинки женщина стала спасением, музой, пробудившей в нём новые творческие силы. В это время композитор пишет свой знаменитый романс. И если слова романса "Я помню чудное мгновенье…" посвящены матери, то музыка - дочери.
Композитор энергично взялся за работу над второй оперой — "Русланом и Людмилой", и многие отмечали, как преобразился Глинка. Он начал настойчивее хлопотать о разводе, видя в Екатерине свою будущую законную жену.
Именно в этот момент, когда будущее, казалось, начало проясняться, Екатерина обнаружила, что ждёт ребёнка. В обществе, где девичья честь ценилась порой выше жизни, это был приговор. Внебрачный ребёнок — "байстрюк" — навсегда закрывал двери в приличное общество не только ей, он сделал бы и Глинку изгоем, осложнив и так тяжелый бракоразводный процесс. Истерика Марии Петровны и её родни, узнай они об этом, могла навсегда похоронить надежду на свободу.
Екатерина в панике умоляла Михаила Ивановича найти выход, обвенчаться тайно, использовать все связи. Но Глинка впал в ступор. Кризис обнажил всю слабость его характера. Он, способный выстраивать сложнейшие музыкальные гармонии, оказался абсолютно беспомощен перед простой житейской драмой.
Михаила Ивановича охватил эгоистичный страх: скандала, который разрушит его карьеру, новых сложностей, ответственности. И он предложил единственное, что пришло ему в голову, — деньгами решить "проблему".
Для Екатерины Керн это было ударом. Но любовь, смешанная с наивной верой в то, что это лишь временная, вынужденная мера, оказалась сильнее. Она согласилась. Под предлогом "поездки к родным для поправки расстроенных нервов" она вместе с матерью Анной Петровной (та, к удивлению дочери, проявила в этой ситуации редкое понимание и солидарность), уехала в глухую орловскую деревню.
То, что произошло там, женщина навсегда вычеркнула из памяти, как страшный сон. Операция, проведённая в антисанитарных условиях, едва не стоила ей жизни. Молодая женщина долго приходила в себя, была физически и морально разбита.
Когда осенью того же года она, бледная, исхудавшая, но полная жалкой надежды, Екатерина вернулась в Петербург, её ждал холодный, отстранённый Глинка. Его чувства, столь пылкие, под давлением обстоятельств, остыли. Мужчина стыдился произошедшего и стыдился её, как живого напоминания о проявленном малодушии.
Встречи стали редкими и тягостными. "Прежней поэзии в наших отношениях уже не было, — с циничной прямотой записал он позднее в мемуарах. — Я чувствовал себя виноватым, а это чувство не может быть основой для любви". Для Екатерины гибель любви была медленной пыткой. Она цеплялась за обещание жениться после развода, отказывая всем сватавшимся к ней женихам, среди которых, по слухам, были весьма достойные кавалеры.
В 1844 году Глинка, спасаясь от душевного кризиса и светских сплетен, решил уехать за границу. Перед отъездом он нанёс Екатерине Ермолаевне прощальный визит. Разговор был тяжёлым. Уже стоя в дверях, он обернулся: "Екатерина Ермолаевна… простите меня. За всё". В его голосе звучала искренняя мука. "Вы… вы вернётесь? За мной?" — вырвалось у неё. Он промолчал, пообещав писать из Парижа.
Письма приходили редко и были сухими. В 1846 году, когда развод наконец был получен, Глинка не вернулся. Он скитался по Европе, лечил нервы, писал музыку и больше никогда не пытался устроить свою семейную жизнь. Современники объясняли это его характером.
Поэт Нестор Кукольник, близкий друг композитора, писал: "Глинка был создан для гармонии звуков, а не для житейской какофонии. Он легко зажигался и быстро гас, боясь любого долга, который видел как посягательство на свою внутреннюю свободу, свою музыку".
Екатерине потребовалось десять лет, чтобы забыть свою несчастливую любовь. Лишь в 1854 году, в 36 лет, она вышла замуж за небогатого, но доброго и любящего адвоката Михаила Осиповича Шокальского. Брак был спокойным, в 1856 году у них родился сын Юлий. Это было её счастье — запоздалое, но настоящее. Однако судьба снова нанесла удар: вскоре Михаил Осипович скоропостижно скончался, оставив женщину с младенцем на руках и без средств.
Тут-то и проявился стальной стержень в характере Екатерины. Гордая дочь генерала и бывшая возлюбленная великого композитора без ропота взялась за тяжелейший труд гувернантки. Она давала уроки музыки, преподавала языки в богатых домах, терпела снисходительные взгляды, чтобы дать сыну блестящее образование. Всю свою нерастраченную любовь, интеллект и силу духа вложила в сына.
Юлий Михайлович Шокальский стал гордостью русской науки — выдающимся географом, океанографом, президентом Русского географического общества, академиком. Он обожал мать и до конца дней окружал её заботой. В своих воспоминаниях он писал: "Мать моя была женщиной недюжинного ума и твёрдого характера. Судьба её была трудна, но она никогда не позволяла себе уныния, находя высшее предназначение в служении другим, и прежде всего — мне".
Екатерина Ермолаевна Шокальская (Керн) прожила долгую жизнь, пережив и Пушкина, и Глинку, и всю свою бурную эпоху. Она скончалась в 1904 году, в возрасте 86 лет, в доме своего знаменитого сына.