Контроль — это когда тебе кажется, что ты знаешь, что будет дальше.
Марк Борисов жил в этом ощущении много лет и считал его признаком зрелости.
Утро началось плохо. Не катастрофически — катастрофы он не любил, — а неправильно. Телефон звонил чаще обычного, кофе показался горьким, а новостные заголовки выглядели как плохо скрытое обвинение.
Марк Борисов всегда считал себя реалистом. Не оптимистом — те слишком часто ошибаются. Не пессимистом — те плохо продаются. Реалистом. Человеком, который знает, как всё устроено, и не задаёт лишних вопросов.
Борисов любил ритуалы — они создают иллюзию порядка там, где порядок давно условность.
Телефон лежал рядом. Он уже знал, что там. Просто оттягивал момент.
Когда он всё-таки взял его в руки, уведомлений было больше обычного. Юристы. Партнёры. Старые знакомые, которые давно не звонили просто так.
И одно сообщение — без номера.
«Вы знали. Вы участвовали. Теперь — ваш ход. 24 часа».
Борисов отложил телефон и посмотрел в окно. Сад был безупречен. Газон — как хирургическое поле. Символично.
— Переоценили, — сказал он вслух. — Сильно переоценили.
Он не верил в Судью. Не верил в высшую справедливость, тайные организации и прочий инфантильный фольклор. Он верил в деньги, связи и время. Обычно этого хватало.
Он позвонил первому юристу.
— Скажи мне честно, — сказал он без приветствий. — Насколько всё плохо?
— Плохо, — ответили ему. — Но не критично. Пока.
— А Савельев?
— Самоубийственный идиот. Но его можно представить как эмоционально нестабильного. Мы уже работаем.
— Моё имя будет опорочено?
Пауза.
— Всплывает. Пока осторожно.
Борисов кивнул. Это он и так знал.
Он начал действовать системно. Это был его стиль.
К полудню у него было: заявление для прессы; стратегия «я вышел из бизнеса до инцидента»; список лояльных свидетелей; и один вариант «если всё пойдёт не так».
Последний вариант он не любил, но держал наготове, как огнетушитель.
В три часа дня он принял Алису.
Она вошла напряжённая, но собранная. Профессионалка до кончиков пальцев.
— Ты знала, — сказал он без вступлений.
— Догадывалась, — ответила она честно. — Но не знала деталей.
— Это почти одно и то же.
— Марк, — она посмотрела ему в глаза, — нас всех сейчас втягивают в чужую игру.
— В нашу, — спокойно ответил он. — Это всегда была наша игра. Просто мы забыли правила.
Он налил ей воды.
— Если ты думаешь, что публичное покаяние спасёт, — продолжил он, — ты ошибаешься. Оно разрушает. Всегда.
— А молчание? — спросила она.
— Молчание покупает время.
Алиса горько усмехнулась.
— Ты всё ещё думаешь, что это время поможет?
Борисов впервые посмотрел на неё внимательно.
— Конечно
— У меня появляется страх, — сказала она. — Потому что нас заставляют признать: мы не такие чистые, как хотим выглядеть.
— Страх — это инструмент, — ответил он. — Его либо используют, либо он используют тебя.
Алиса встала.
— Я не буду врать, если спросят, — сказала она.
— Тогда тебя спросят первой, — спокойно ответил Борисов.
Она ушла, хлопнув дверью чуть сильнее, чем требовал этикет.
К вечеру Борисов встретился с Львом.
Они сидели в кабинете, где всё было продумано до сантиметра. Здесь принимались решения, которые потом называли «объективной необходимостью».
— Вы пришли уговаривать меня каяться? — спросил Борисов.
— Нет, — ответил Лев. — Я пришёл предупредить.
— О чём?
— Судья не примет полумер.
— Судья — миф, — отрезал Борисов. — А мифы не подписывают документы.
— Зато люди подписывают, — спокойно сказал Лев. — И вы — тоже.
— Я уже заплатил, — холодно сказал Борисов. — Деньгами. Репутацией. Я вышел из клиники задолго до всего.
— Вы вышли формально, — ответил Лев. — Фактически — остались и воспользовались.
Борисов усмехнулся.
— Вы понимаете, что хотите уничтожить не меня, а систему?
— Системы не жалко, — сказал Лев. — Вопрос — жалко ли вам тех, кого она пережёвывает.
— Мир жесток, — сказал Борисов. — И всегда был таким.
— Но не всегда честным, — ответил Лев.
Борисов встал.
— У меня нет 24 часов, — сказал он. — У меня есть ресурсы.
— Ресурсы заканчиваются, — спокойно сказал Лев. — А последствия — нет.
После его ухода Борисов остался один.
Телефон завибрировал снова.
«Осталось 6 часов. Формат — публичный.
Отказ — окончательный».
Борисов долго смотрел на сообщение.
Впервые за много лет он почувствовал не раздражение и не злость.
Он почувствовал, что проигрывает.
И что проигрыш этот — не финансовый.
Он подошёл к сейфу и открыл его. Там лежал документ, который он никогда не собирался показывать оригинал с подписями и с датами. Доказательство.
— Вот вы какие, — сказал он тихо. — Судьи.
Вопрос был не в том, признается ли он.
Вопрос был в том, что именно он утащит за собой.
Продолжение следует...