Глава 6
Воскресенье нависло над Саньей, как предоперационный день над трудным пациентом. Он ненавидел эту тревожную подготовку, выверенность быта, на которую накладывался грядущий спектакль.
Они синхронизировали версии по телефону двумя сухими, деловыми звонками. История знакомства: случайное столкновение в отделе редких книг в библиотеке (её территория). Он будто бы задел полку, едва не уронив фолиант XVIII века; она ловко поймала его, прочла ему краткую лекцию о небрежности, а он, вместо того чтобы огрызнуться, спросил о технике реставрации кожанного переплёта. Это звучало правдоподобно и даже мило. Отвратительно мило.
В 18:43 он припарковался за углом от дома. В 18:44 к машине подошла Ника. Она была в простом платье цвета хаки, но с тем самым ярким шарфом на плечах — её единственной уступкой «праздничности». Лицо — маска спокойствия, но глаза выдавали то же сосредоточенное напряжение, что и у него.
— Маршрут по квартире, — сказала она, садясь на пассажирское сиденье и не глядя на него. — Прихожая, где тётя будет нас осматривать, как экспонаты. Потом гостиная. Садись в кресло с высокой спинкой, оно жёсткое, но заставляет держать осанку. Не соглашайся на диван — там провалишься, и будешь чувствовать себя неуверенно. За столом сядешь — слева от меня. У тёти традиция: она кладёт руку на стол, и если мужчина во время разговора невольно приближает свою ладонь к её — он «открыт». Если отодвигает чашку — «скрытен». Не играй в её игры. Держи руки на коленях.
Он слушал, оценивая информацию. Это был подробнейший план операции.
— Угрозы есть?
— Дядя Коля, её муж. Тихий, пьёт коньяк и задаёт один неудобный вопрос за вечер. Обычно о деньгах или политике. Лучшая тактика — перевести разговор на его коллекцию старинных пуговиц. Я дам сигнал.
— Сигнал?
— Я поправлю шарф. — Она наконец посмотрела на него. — Ты готов к главному? Штрудель. Его будут подавать с театральным пафосом. Ты должен съесть два куска. Первый — с немым блаженством. Второй — с лёгкой, но тронутой грустью, как будто вкус напомнил тебе о чём-то дорогом из детства. Это её слабость.
— Вы хотите, чтобы я сыграл ностальгию по кондитерскому изделию, — констатировал он без эмоций.
— Я хочу, чтобы мы выжили, — поправила она. — Это поле битвы, Гордеев. А штрудель — её королевская гвардия.
Он кивнул, завёл машину. В её циничном, доскональном расчёте была жуткая красота.
— Что насчёт тебя? Чего ждать от тебя сегодня?
— Я буду на двадцать процентов мягче, чем обычно. Буду смотреть на тебя, когда ты говоришь, как будто вникаю в каждое слово. Это приведёт тётю в восторг и вызовет у тебя тошноту. Потерпи.
Они вышли из машины и пошли к дому. Перед дверью она неожиданно остановилась.
— Рука, — тихо сказала она.
Он подал ей локоть. Она положила свою ладонь сверху, но на этот раз её прикосновение не было просто формальным. Пальцы слегка сжали его рукав, будто черпая решимость. Это был не театр. Это была необходимость.
Дверь открылась, и на них обрушился волной тепла, запаха корицы и пронзительного голоса:
— Наконец-то! Вероничка, родная, и Александр! Заходите, заходите!
Тётя Людмила оказалась живым воплощением того, что они оба презирали: удушающей заботы, обёрнутой в яркую, безвкусную обёртку. Она действительно осмотрела их с ног до головы, а ее объятие для Сани было похоже на захват.
Вечер пошёл по спланированному сценарию. Саня сидел в жёстком кресле. Отвечал на вопросы о работе с вежливой сдержанностью, избегая медицинских подробностей. Когда дядя Коля мутно спросил о его отношении к частным клиникам, Ника поправила шарф. Саня, не моргнув глазом, спросил о пуговицах наполеоновской армии. Это сработало.
За ужином он ловил на себе её взгляд. Она смотрела на него тем самым «внимательным» взглядом, о котором говорила. И это действительно вызывало лёгкое головокружение — не от притворной нежности, а от точности попадания. Они были идеальными сообщниками.
И вот настал звёздный час — штрудель. Тётя Людмила вынесла его как святыню. Саня взял свою порцию. Он сделал первый укус, позволил себе закрыть глаза на секунду, изобразив на лице нечто среднее между облегчением и восторгом. Потом — второй кусок. Он замедлил жевание, его взгляд стал расфокусированным, где-то в пространстве над чашкой с чаем. На его лицо легла лёгкая, едва уловимая тень. Он даже не смотрел на тётю, но чувствовал, как она замерла, затаив дыхание.
— У мамы… была похожая корица, — тихо, почти невпопад, сказал он и сразу же отпил чаю, будто спохватившись, что сказал лишнее.
Эффект был мгновенным. Тётя Людмила всплеснула руками, глаза её наполнились слезами умиления.
— Ох, Сашенька, родной… — прошептала она.
Ника под столом наступила ему на ногу. Не сильно. Это не было наказанием. Это был код. «Браво».
Позже, когда они наконец выбрались на улицу, давящий уют сменился прохладной, трезвящей темнотой. Они молча дошли до машины.
— «У мамы была похожая корица», — цинично, без тени тётиного умиления, процитировала Ника, когда он завёл двигатель. — Это было гениально подло. Почти гениально.
— Это был необходимый тактический ход, — отозвался он, выезжая на пустующую улицу. Он чувствовал странную пустоту, как после удачно выполненной, но этически сомнительной манипуляции. — Ты была права насчёт королевской гвардии. Она капитулировала.
— Полностью и безоговорочно. Теперь ты её любимчик. — Ника смотрела в окно. — Знаешь, что самое отвратительное?
— Что?
— Насколько мы хороши в этом. Насколько легко это даётся.
Он ничего не ответил. Потому что это была чистая правда. Их цинизм, их расчётливость, их недоверие — всё это стало идеальным инструментом для создания самой убедительной лжи. И в этом успехе таилась самая большая опасность. Они это понимали оба. Молчание в машине стало густым и тяжёлым, как запах подгоревшей корицы, которая уже не казалась такой сладкой.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой телеграмм канал🫶