Комната на втором этаже пахла свежей краской и надеждами. Катя расправляла на кровати новое постельное белье — подарок от её мамы, — когда за дверью раздались знакомые шаги. Тяжёлые, решительные, с едва уловимой паузой перед самым порогом. Она даже не обернулась.
— Катенька, — голос Людмилы Павловны был сладок, как перезревшая слива. — Я вот подумала, может, тебе помочь? А то ты эти углы вечно неправильно заправляешь.
Невестка медленно выдохнула. Всего три месяца прошло с их свадьбы с Денисом, а она уже научилась узнавать свекровь по звуку шагов, по особой интонации, с которой та произносила её имя — будто пробуя на вкус что-то слегка испорченное.
— Спасибо, Людмила Павловна, я справлюсь, — ответила Катя, старательно сохраняя ровный тон.
— Ну что ты, что ты! — Свекровь уже была в комнате, её полные руки с безупречным маникюром потянулись к простыне. — Я же вижу, ты делаешь неправильно.
Катя отступила, давая свекрови возможность продемонстрировать правильную технику заправки постели. За окном шёл дождь, и капли стекали по стеклу, словно слёзы, которые она не позволяла себе пролить.
Когда они с Денисом поженились, она знала, что первое время им придётся пожить с его родителями. Денис обещал, что максимум полгода — он копил на первоначальный взнос по ипотеке. Катя согласилась. Она любила его, любила его искренний смех, его способность находить прекрасное в обычных вещах, его талант превращать серые будни в маленький праздник.
Но жизнь под одной крышей с Людмилой Павловной оказалась испытанием, к которому невозможно подготовиться.
Свекровь была женщиной пятидесяти двух лет, ухоженной, статной, с копной тёмных волос, в которых серебро седины смотрелось не признаком возраста, а элементом изысканного стиля. Она двадцать пять лет проработала начальником отдела в крупной компании, привыкла командовать и не терпела возражений. Муж её, Виктор Семёнович, давно смирился с ролью молчаливого наблюдателя, изредка кивая жене в знак согласия и большую часть времени проводя в своей мастерской в подвале.
— Видишь? — Людмила Павловна разглаживала складки с выражением глубокого удовлетворения. — Вот теперь правильно. Запомни, Катенька. Дьявол кроется в деталях. Если ты не умеешь правильно заправить постель, как ты будешь вести хозяйство?
«Считай до десяти», — напомнила себе Катя. Она считала до десяти по двадцать раз на дню.
Вечером за ужином Людмила Павловна критиковала суп — слишком жидкий. На следующий день тот же суп оказался слишком густым. Катины блузки были чересчур яркими, юбки — слишком короткими, причёска — недостаточно аккуратной. Когда Катя устроилась на работу в дизайн-студию, свекровь качала головой: «В моё время молодые жёны сидели дома и создавали уют. Но времена, конечно, другие».
Денис успокаивал её по вечерам, обнимая в их тесной комнате, пока за стеной играл телевизор и слышался голос его матери, обсуждающей с кем-то по телефону соседей.
— Потерпи, Катюш, — шептал он. — Ещё чуть-чуть. Мама такая, она по-другому не умеет. Но она не злая, правда.
Катя кивала, уткнувшись ему в плечо, и молчала. Потому что как объяснить любимому человеку, что его мать методично, день за днём, превращает её в тень, в безликую куклу, которая должна соответствовать идеальному образу невестки из головы Людмилы Павловны?
Перелом наступил в субботу, в середине апреля.
К свекрови должны были прийти гости — её подруга Ирина с мужем Валентином. Людмила Павловна распорядилась, чтобы Катя помогла накрыть на стол и «выглядела прилично».
— Только надень что-нибудь поскромнее, — сказала свекровь утром. — Ты же знаешь Ирину, она женщина консервативных взглядов.
Катя надела простое бежевое платье, собрала волосы в пучок и весь день помогала на кухне. Резала салаты, запекала мясо, расставляла тарелки. Людмила Павловна то и дело поправляла её, передвигая приборы на миллиметр влево или вправо, вздыхая с выражением многострадальной святой.
Гости пришли к семи. Ирина — миниатюрная женщина с острыми чертами лица и пронзительным взглядом — сразу же принялась рассматривать накрытый стол, оценивающе цокая языком. Её муж Валентин был полной противоположностью — крупный, добродушный мужчина с мягкой улыбкой, который при входе подмигнул Кате и вручил ей букет нежных фрезий.
— Это вам, — сказал он. — За труды праведные.
Людмила Павловна перехватила букет с быстротой змеи, хватающей добычу.
— Валя, ты такой внимательный, спасибо! — Она прижала цветы к груди. — Я их сейчас поставлю в вазу.
Катя лишь улыбнулась и прошла на кухню. За ужином она в основном молчала, отвечая на вопросы односложно, наблюдая. Ирина рассказывала о своей дочери, которая вышла замуж за перспективного юриста и теперь жила в собственной квартире в центре. Людмила Павловна поддакивала, время от времени поглядывая на Катю со значением, словно говоря: «Видишь? Вот как надо устраивать жизнь».
Но Катя смотрела не на Ирину. Она смотрела на Валентина и на свекровь.
Что-то в их взаимодействии было странным. Слишком долгие взгляды. Прикосновение руки Людмилы Павловны к плечу Валентина, когда она наклонялась, чтобы положить ему добавку. Его улыбка, адресованная не Ирине, а свекрови. Смех, слишком громкий в ответ на не самую остроумную шутку.
«Нет, — подумала Катя. — Мне показалось».
Но когда все вышли на веранду выпить кофе, и Катя вернулась в дом за сахаром, она увидела их. Людмила Павловна и Валентин стояли в коридоре, и он гладил её по щеке так, как гладят любимую женщину. А свекровь смотрела на него с выражением, которое Катя никогда не видела на её лице — мягким, почти девичьим, беззащитным.
Они даже не заметили Катю, которая застыла в дверях кухни. Через секунду разошлись, и Людмила Павловна заторопилась на веранду, поправляя волосы.
Катя вернулась к гостям, держа сахарницу в дрожащих руках.
В ту ночь она не могла уснуть. Рядом спокойно дышал Денис, а она лежала с открытыми глазами, переваривая увиденное. Людмила Павловна, эталон морали и приличий, образец правильной жизни, у которой на всё есть мнение и наставление, изменяет мужу. С Валентином. С мужем своей подруги.
«Что мне с этим делать?» — думала Катя. Рассказать Денису? Но это разрушит его семью. Молчать? Но как теперь молчать, когда каждое наставление свекрови будет отзываться в душе горькой иронией?
Несколько дней Катя пыталась вести себя как обычно, но избегала Людмилу Павловну. Та, впрочем, не давала ей такой возможности.
В среду вечером свекровь зашла в их комнату, когда Катя разбирала бельё после стирки.
— Катенька, я хотела поговорить с тобой о нашем разговоре с Денисом, — начала она, усаживаясь на край кровати. — Он сказал мне, что вы планируете съезжать через несколько месяцев.
— Да, — ответила Катя, не оборачиваясь. — Денис накопил нужную сумму.
— Знаешь, я думала об этом, — голос Людмилы Павловны был задумчивым. — И мне кажется, что вам торопиться не стоит. Молодая семья, ипотека — это огромная нагрузка. Вы можете пожить здесь, в нашем таунхаусе, ещё годик, накопить больше, а потом уже...
— Нет, — Катя обернулась. — Спасибо, но мы хотим жить отдельно.
— Катя, — свекровь нахмурилась. — Я не думаю, что ты понимаешь, о чём говоришь. Я прожила жизнь, я знаю, как лучше. Молодым всегда кажется, что они всё знают, но опыт приходит с годами. Денис мой сын, и я не могу молчать, когда вижу, что вы совершаете ошибку.
— Какую ошибку? — голос Кати звучал устало. — Желание жить своей жизнью?
— Вот именно! — Людмила Павловна вскочила с кровати. — Своей жизнью! А семья? А традиции? В нашей семье всегда молодые жили с родителями, пока не вставали крепко на ноги. Твоё упрямство и эгоизм просто поразительны!
Что-то лопнуло в груди Кати. Тонкая нить терпения, которую она с таким трудом сохраняла эти три месяца, оборвалась.
— Довольно! — она не кричала, но голос её звучал твёрдо и чётко. — Вы мне не мать! Сначала со своей жизнью разберитесь!
Людмила Павловна замерла, будто получив пощёчину.
— Что ты сказала?
— Я сказала то, что думаю, — Катя чувствовала, как всё тело дрожит, но остановиться уже не могла. — Вы учите меня жизни, рассказываете о традициях и морали. А сами? Вы думаете, я не видела вас с Валентином в прошлую субботу? Вы думаете, я не заметила, как вы смотрите друг на друга?
Лицо свекрови побелело, потом покрылось пятнами. Она опустилась обратно на кровать, словно ноги не держали её.
— Ты... ты не понимаешь, — прошептала она.
— Не понимаю? — Катя села напротив неё, вся злость внезапно улетучилась, оставив только усталость. — Людмила Павловна, я не собираюсь никому рассказывать. Это ваша жизнь и ваш выбор. Но перестаньте учить меня. Перестаньте указывать, как мне жить, во что одеваться, что готовить. У вас нет морального права диктовать мне правила, когда сами их нарушаете.
Повисла тишина. За окном пел соловей, наполняя сумерки чистым звуком. Людмила Павловна сидела, опустив голову, и Катя вдруг увидела в ней не грозную свекровь, а просто женщину — уставшую, постаревшую, потерянную.
— Как ты узнала? — наконец спросила та.
— Случайно. Видела вас в коридоре.
Людмила Павловна закрыла лицо руками. Её плечи мелко дрожали.
— Это началось два года назад, — её голос был глухим. — После праздников. Валентин пришёл помочь нам с ремонтом. Виктор, как всегда, был занят своими делами, а Валя... он слушал меня. Понимаешь? Просто слушал. Спрашивал, как у меня дела, что я чувствую. Виктор не спрашивал об этом лет двадцать.
Катя молчала. Ей хотелось встать и уйти, захлопнуть дверь и оставить свекровь наедине с её откровениями. Но что-то удерживало её на месте — может быть, любопытство, а может, неожиданное чувство общности. Две женщины, каждая со своей болью.
— Я не оправдываюсь, — продолжала Людмила Павловна. — Я знаю, что поступаю неправильно. Но когда ты прожила в браке тридцать лет, когда тебя давно перестали видеть как женщину, а воспринимают только как мать и хозяйку... Валентин смотрел на меня так, будто я всё ещё та девчонка, которой я была когда-то. Будто я интересна не тем, что приготовлю на ужин или как заправлю постель, а просто сама по себе.
— А Ирина? — спросила Катя. — Ваша подруга?
— Ирина давно не любит Валю, — Людмила Павловна горько усмехнулась. — У них брак по расчёту. Она живёт своей жизнью, он — своей. Но развод... развод в нашем возрасте, с нашим положением... Это скандал, осуждение, раздел имущества. Проще делать вид.
— А вы? Почему вы не уходите от Виктора Семёновича?
Свекровь подняла на неё глаза — красные, с потёкшей тушью, совсем не похожие на обычный властный взгляд.
— Я не знаю, — призналась она. — Страшно. Мне пятьдесят два, Катя. Куда я пойду? Что скажут соседи, коллеги, родственники? Я всю жизнь строила этот образ — правильной жены, правильной матери, женщины, которая держит всё под контролем. Если я уйду, признаюсь себе и другим, что ошиблась... что я обычная женщина, которая несчастлива в браке... Это будет означать, что вся моя жизнь — ложь.
Катя протянула руку и накрыла ладонь свекрови своей. Людмила Павловна вздрогнула от неожиданности, но не отстранилась.
— Это не ложь, — тихо сказала Катя. — Это жизнь. Сложная, запутанная, не идеальная. Но ваша. И только вам решать, как дальше быть.
— Я думала, ты меня ненавидишь, — прошептала свекровь.
— Я не ненавижу вас, — Катя вздохнула. — Просто мне тяжело. Каждый день доказывать, что я достаточно хороша. Что я правильно готовлю, правильно одеваюсь, правильно себя веду. Я люблю Дениса, и я стараюсь. Но я не могу быть той невесткой из ваших представлений. Я могу быть только собой.
Людмила Павловна кивнула, вытирая глаза.
— Прости меня, — сказала она. — Я так привыкла всё контролировать, что забыла... Я забыла, что и сама когда-то была молодой невесткой. И моя свекровь, мама Виктора, она так же пыталась переделать меня под себя. Я поклялась тогда, что никогда не буду такой. А стала.
— Ещё не поздно всё изменить, — Катя улыбнулась. — И отношения с Виктором Семёновичем, и то, как вы со мной общаетесь.
— Я даже не знаю, с чего начать, — призналась свекровь. — Насчёт Виктора. Мы так давно не разговаривали по-настоящему. Он в своей мастерской, я в своих делах. Мы как два чужих человека под одной крышей.
— А вы пробовали поговорить с ним? — спросила Катя. — Честно, как сейчас со мной?
— Боюсь, — просто ответила Людмила Павловна. — Боюсь, что он скажет, что всё давно кончено. Или, что ещё хуже, просто пожмёт плечами и вернётся к своим инструментам.
— А если не так? — Катя наклонилась вперёд. — Может, он тоже боится? Может, он тоже чувствует эту пропасть между вами и не знает, как её преодолеть?
Свекровь задумалась, глядя в окно на темнеющее небо.
— Ты знаешь, — сказала она медленно, — когда мы поженились, Виктор дарил мне цветы каждую пятницу. Просто так, без повода. Фиалки, ромашки, что находил. И как-то раз я сказала ему, что это глупости, что лучше бы он эти деньги на хозяйство потратил. И он перестал. Никогда больше не подарил ни одного цветка. А я много лет спустя поняла, что скучаю по тем его нелепым букетикам.
Катя почувствовала, как что-то сжалось в груди. Как много боли скрывается за привычными фразами, за ежедневной рутиной, за притёртостью многолетнего брака.
— Расскажите ему об этом, — предложила она. — Начните с малого. С воспоминаний о том, что было хорошо.
— А если слишком поздно?
— А если ещё не поздно?
Они сидели в сгущающихся сумерках, две женщины, между которыми внезапно рухнула стена непонимания, обнажив обычное человеческое одиночество и страх.
— А с Валентином? — спросила наконец Катя.
Людмила Павловна покачала головой.
— Я должна закончить это. Это неправильно. И не честно — ни по отношению к Виктору, ни к Ирине, ни к самой себе. Я просто... мне нужно найти в себе силы.
— Они у вас есть, — улыбнулась Катя. — Поверьте, я видела, сколько у вас силы, когда вы учили меня правильно заправлять постель.
Свекровь неожиданно рассмеялась — искренне, без обычной наигранности.
— Я была ужасна, правда?
— Местами, — призналась Катя. — Но я понимаю теперь, откуда это шло. Когда человек несчастлив, ему проще контролировать мелочи вокруг, чем признать, что главное — не в его власти.
Людмила Павловна встала, подошла к окну. За стеклом расцветала весенняя ночь, полная обещаний и возможностей.
— Катюша, — она обернулась, и в её глазах светилась непривычная мягкость. — Спасибо. За то, что не промолчала. За то, что оказалась мудрее меня, хотя я старше. И прости за эти месяцы. Я правда постараюсь измениться.
— Я тоже постараюсь, — ответила Катя. — Быть терпимее, понимающее. Мы же семья, в конце концов.
После того вечера что-то неуловимо изменилось в доме. Людмила Павловна по-прежнему давала советы, но теперь они звучали именно как советы, а не приказы. Она спрашивала, а не требовала. Делилась опытом, а не диктовала правила.
Катя видела, как свекровь несколько раз заходила в мастерскую к Виктору Семёновичу. Слышала их неловкие, осторожные разговоры через тонкую стену. Однажды утром обнаружила на кухонном столе букет скромных полевых ромашек в банке из-под кофе, и на лице Людмилы Павловны была улыбка, которой Катя не видела раньше — девчоночья, застенчивая, счастливая.
Валентин и Ирина больше не приходили в гости. Катя не спрашивала почему, но по тому, как посветлело лицо свекрови, поняла — трудный разговор состоялся.
А через месяц, когда Денис объявил, что они нашли квартиру и готовы съехать, Людмила Павловна не возражала. Она обняла невестку — крепко, по-настоящему — и прошептала:
— Спасибо, что помогла мне найти себя. Теперь иди и живи своей жизнью. А мы с Виктором попробуем найти нашу — заново.
В день переезда Виктор Семёнович помогал грузить вещи. Он молча таскал коробки, но когда Катя проходила мимо, тихо сказал:
— Людка сказала, что вы с ней поговорили тогда. Спасибо. Не знаю, что именно вы ей сказали, но она... она снова стала той, которую я когда-то полюбил. Мы теперь по вечерам разговариваем. Впервые за много лет по-настоящему разговариваем.
Катя кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. Иногда для того, чтобы что-то построить, нужно сначала разрушить. Разрушить стены, за которыми люди прячутся от самих себя и друг от друга.