Лидия Марковна захлопнула ноутбук с таким видом, будто только что завершила секретную сделку по продаже акций нефтяной компании. На самом деле она всего лишь закрыла вкладку с сайтом знакомств для тех, кому «за...». В ее случае «за» было весьма солидным — восемьдесят пять свечей на торте в последний день рождения едва не привели к срабатыванию пожарной сигнализации. Но Лидия Марковна не считала годы. Она считала шаги на своем шагомере и количество удачных шуток за день.
— Мама, ты снова в поиске? — вздохнула её дочь Ирина, заглядывая в комнату с подносом, на котором дымился полезный, но совершенно безвкусный травяной чай.
— Ирочка, слово «снова» здесь неуместно, — Лидия поправила безупречную укладку. — Я в процессе. Это марафон, дорогая. И препятствия на нем в основном биологического толка.
Лидия Марковна была женщиной редкой породы. В то время как её ровесницы обсуждали давление и новые серии бесконечных турецких саг, Лидия мечтала о мужчине, который сможет выдержать её темп. Ей не нужен был «доживающий» спутник. Ей нужен был соратник.
— Главные критерии неизменны, — загнула она палец. — Первый: он должен ходить сам, без палочки, и желательно быстро. Я не собираюсь превращать прогулку в парке в похоронную процессию. Второй: слух. Если я буду рассказывать ему про новую интерпретацию Малера, а он будет отвечать «А? Что? Где болит?», я за себя не ручаюсь.
— Мам, мужчины с такими параметрами в твоей возрастной категории обычно уже окружены плотным кольцом внучек и правнучек, которые охраняют их как государственное достояние, — заметила Ирина.
— Или они ищут «молодух» семидесяти лет, — фыркнула Лидия. — Но я не сдаюсь. У меня в запасе есть секретное оружие — чувство юмора. Знаешь, как говорят? «Если вы думаете, что я старая, то вы просто не видели мой энтузиазм в очереди за дефицитом!».
И вот, среди сотен анкет, где на фото чаще мелькали коты и грядки, чем лица, она его нашла. Борис. Восемьдесят шесть лет. На фото — подтянутый мужчина в кепке, с хитрым прищуром и, что самое важное, без слухового аппарата на виду.
Их телефонный роман длился месяц. Борис оказался мастером слова. Он звонил ровно в семь вечера, и они часами обсуждали всё: от политики до того, почему скрипки в Бостонском симфоническом звучат чуть более «стеклянно», чем в Берлинском. Борис смеялся над её анекдотами про Рабиновича так искренне, что Лидия чувствовала себя королевой стендапа.
— Он — тот самый, Ирочка, — заявила Лидия через три недели. — Он не зануда. Он понимает соль шутки раньше, чем я дохожу до финала. И он пригласил меня на свидание.
— В парк? На скамеечку? — с надеждой спросила дочь.
— Какая скамеечка? Мы пойдем в «Симфони-холл». Дают современного композитора, Джона Адамса. Это экспрессия, это напор, это жизнь! К тому же, перед концертом будет лекция на английском языке о структурах минимализма. Мы с Борисом решили, что нам нужно развивать нейронные связи.
Лидия уже видела этот вечер: она в своем темно-синем бархатном платье, Борис в костюме, музыка, интеллектуальный экстаз... Она решила «зайти с бубей», сразу показав будущему спутнику жизни, что она — женщина высокого полета. Она не знала, что английский лектора будет звучать для них обоих как заклинание по вызову дождя, а современная музыка Адамса станет для их отношений настоящим испытанием на прочность.
Вечером накануне свидания Лидия долго стояла перед зеркалом. Она наносила помаду оттенка «пыльная роза» и подмигивала своему отражению.
— Ну что, Лидочка, — прошептала она. — Посмотрим, насколько крепкий этот орешек по имени Борис. Главное, чтобы не уснул под барабаны.
Она еще не знала, что ее пророчество окажется катастрофически точным.
Вечер триумфа начался с легкого аромата «Шанель №5» и тихого шелеста такси, подъехавшего к величественным колоннам Симфони-холла. Лидия Марковна вышла из машины так, словно под ней был не асфальт, а красная дорожка Каннского фестиваля. Борис ждал у входа. Он выглядел щеголем: отглаженный серый пиджак, в петлице — крошечная бутоньерка, а в глазах — тот самый обещанный живой огонек.
— Лидия, вы выглядите как предчувствие праздника, — произнес он, галантно целуя ей руку.
Голос был бодрым, походка — уверенной. Лидия удовлетворенно отметила: не шаркает. Это был первый и самый важный зачет в её строгом экзаменационном листе.
Они прошли в лекционный зал. Пожилой профессор с британским акцентом начал вдохновенно вещать о структурах постминимализма, гармонических сдвигах и о том, как Джон Адамс переосмыслил хаос современной жизни. Лидия Марковна внимательно кивала, хотя на пятнадцатой минуте поняла, что её знаний английского хватает лишь на то, чтобы уловить слова «музыка», «энергия» и «кофе в перерыве». Она украдкой взглянула на Бориса. Тот сидел с чрезвычайно глубокомысленным видом, подперев подбородок рукой.
— Вы согласны с его трактовкой ритмической сетки? — шепнула она ему на ухо, решив проверить уровень его интеллектуальной вовлеченности.
— Безусловно, — отозвался Борис, не открывая глаз (видимо, чтобы лучше концентрироваться). — Это... революционно. Совершенно не то, что у Рабиновича в анекдоте.
Лидия хихикнула. Юмор на месте — это второй зачет.
Когда они наконец переместились в основной зал и заняли свои места в десятом ряду партера, атмосфера накалилась. Зал был полон. Лидия чувствовала себя на пике социального успеха. Она — в бархате, рядом — импозантный кавалер, впереди — высокое искусство.
За дирижерский пульт вышел маэстро, взмахнул палочкой, и началось... нечто.
Опера «Доктор Атом» Джона Адамса — это не «Лебединое озеро». Это звуковой шторм, имитирующий создание атомной бомбы. С первых же секунд на слушателей обрушился грохот литавр, визг медных духовых и рваный, тревожный ритм, от которого у непривычного человека могли начать подпрыгивать вставные зубы.
Лидия Марковна, обожавшая Чайковского и Рахманинова, поначалу слегка опешила. Это была не музыка, это был производственный цех в момент аварии. Но она держала марку. Она замерла с восторженным выражением лица, слегка покачивая головой в такт какофонии.
Минуте на двадцатой она почувствовала, что правое плечо Бориса как-то подозрительно навалилось на её левое.
«Начинает проявлять инициативу», — мелькнула кокетливая мысль. — «Решил сократить дистанцию под прикрытием авангарда. Каков хитрец!»
Но Борис не просто навалился. Он начал медленно сползать вниз по спинке кресла. Лидия повернула голову и похолодела. Глаза Бориса были плотно закрыты. Его рот слегка приоткрылся, а голова безвольно моталась в такт ударам огромного барабана.
— Борис? — прошептала она.
Ответа не последовало. Оркестр в этот момент выдал такое фортиссимо, что люстры под потолком жалобно зазвенели. Борис даже не вздрогнул.
Страшная догадка пронзила разум Лидии Марковны. 86 лет! Напряжение, лекция на иностранном языке, а теперь эти адские звуки, имитирующие ядерный взрыв... Сердце!
«Боже мой, он умер!» — в ужасе подумала она. — «Он просто взял и скончался прямо на первом свидании. Какой пассаж! Какое неуважение к даме и к композитору Адамсу!»
Она представила заголовки: «Трагедия в Симфони-холле: пенсионер не пережил современное искусство». Ей стало по-настоящему душно. Она не могла вызвать скорую — в зале темнота, музыка орет так, что криков не услышат. А вдруг его еще можно спасти? Вдруг это просто обморок или клиническая смерть, где каждая секунда на счету?
Лидия Марковна всегда была женщиной действия. Она вспомнила курсы первой помощи, которые проходила еще при Хрущеве. Нужно было действовать решительно и жестко.
Сначала она сильно ущипнула его за предплечье. Никакой реакции. Борис продолжал дрейфовать в сторону её коленей. Тогда Лидия, собрав всю свою волю и вспомнив, что она — дочь кавалериста, сделала два дела одновременно: она со всей силы наступила ему каблуком на ногу и отвесила звонкую, хлесткую пощечину.
— Боря, вернись! — выдохнула она сквозь зубы.
Эффект превзошел все ожидания. Борис не просто «вернулся». Он подскочил в кресле так, будто под ним сработал тот самый атомный заряд, о котором пел оркестр.
— А?! Пожар?! Где немцы?! — закричал он на весь зал в редкую секунду затишья между аккордами.
Соседние ряды синхронно повернули головы. Дирижер на секунду сбился с ритма. Лидия Марковна, прижимая руку к груди, выдохнула:
— Боренька, слава Богу... Вы живы. Я думала, вас прибрал Господь под эту дикую музыку.
Борис, тяжело дыша, ощупал пылающую щеку. Глаза его, до этого добрые и насмешливые, налились праведным гневом. Он посмотрел на Лидию так, будто она была не прекрасной дамой, а надзирателем в колонии строгого режима.
— Лидия Марковна, — голос его дрожал от возмущения, — я, конечно, слышал, что вы женщина темпераментная. Но чтобы распускать руки в храме искусства... Это верх цинизма!
— Да вы спали! — возмутилась Лидия, чей страх мгновенно перешел в стадию «лучшая защита — это нападение». — Вы дрыхли как сурок в то время, как я переживала за вашу бренную жизнь! Вы хоть понимаете, что я вам жизнь спасала?
— Я не спал! — соврал Борис, густо краснея. — Я медитировал! Я погружался в глубинные пласты звука! А вы... вы — хулиганка. Вы просто невоспитанная, агрессивная женщина. Моя покойная субтильная Розочка за сорок лет брака ни разу не повысила на меня голос, а вы применили ко мне физическое насилие через сорок минут после встречи!
— Розочка ваша, небось, тоже под Адамса не медитировала! — парировала Лидия. — Идите домой, Борис, медитируйте в своей кровати. А я остаюсь. Я за билеты со скидкой платила не для того, чтобы смотреть на ваш сонный профиль!
Борис встал, поправляя пиджак с достоинством оскорбленного лорда.
— Взаимности не будет, Лидия Марковна. Я ищу музу, а не реаниматолога. Прощайте!
Он ушел, гордо выпрямив спину, а Лидия осталась сидеть в грохоте оркестра. К горлу подкатил комок. Не из-за Бориса — черт с ним, с этим «соней» — а из-за того, что идеальный план снова превратился в комедию ошибок.
Музыка Джона Адамса продолжала неистовствовать, но Лидии теперь казалось, что барабаны бьют прямо по её сердцу. Она философски подумала: «Уж лучше бы он ко мне недвусмысленно приставал под этот грохот, чем сначала заснул, а потом бросил из-за пощечины».
Когда концерт закончился, она вышла на ночную улицу. Город сиял огнями, но на душе было пасмурно. В голове крутилась одна мысль: «Где же найти того, кто не уснет, не оглохнет и не обидится на спасение собственной жизни?».
Следующее утро Лидия Марковна встретила в состоянии, которое в Одессе назвали бы «полный швах». Отражение в зеркале предательски намекало, что ночные переживания и созерцание чужого храпа под аккомпанемент литавр не способствуют свежести цвета лица.
— Мама, ну хватит гипнотизировать телефон, — Ирина зашла в спальню, на ходу застегивая серьги. — Борис не позвонит. Мужчины его поколения прощают всё: склероз, невкусный борщ, даже отсутствие дачи. Но они никогда не прощают женщине того, что она увидела их в нелепом виде. А ты его фактически «воскресила» на глазах у всего партера. Это удар по эго, который не лечится.
— И слава Богу, что не позвонит! — Лидия решительно вонзила гребень в свои серебристые волосы. — Представляешь, Ирочка, какой он зануда? Я ему — реанимацию, а он мне — обвинения в хулиганстве. И вообще, если человек засыпает на Адамсе, значит, у него либо очень крепкие нервы, либо полное отсутствие воображения. Мне второе не подходит.
Тем не менее, за боевым настроем скрывалась тихая грусть. Чтобы вытащить Лидию из пучины меланхолии, Ирина созвонилась с Софьей — давней подругой матери, такой же боевой единицей старой гвардии. Решение было принято единогласно: нужен бранч.
— Поедем в «Марину», — командовала Софья, заезжая за ними на своем маленьком ярко-красном автомобиле, который она водила с грацией каскадера. — Там открытая веранда, вид на залив, белые скатерти и официанты, которые выглядят как внуки греческих богов. Тебе нужно сменить декорации, Лидочка. Из театрального сумрака — на свет божий!
К часу дня они прибыли в ресторан. Воздух пах солью, жареными креветками и дорогим парфюмом. Солнце заливало веранду, отражаясь в бокалах. Это было идеальное время — достаточно поздно, чтобы проснуться и накраситься, но достаточно рано, чтобы успеть домой к началу любимой семейной саги по ТВ и вечернему приему таблеток «от давления и для настроения».
Официант, юноша с ослепительной улыбкой, подвел их к самому престижному столику.
— Вот, дамы, лучший вид на залив. Прямо перед вами яхты и горизонт.
Стол был прямоугольным, массивным, из темного дерева, с острыми, идеально выверенными углами. Ирина и Софья уже начали присаживаться, предвкушая бокал ледяного просекко, как вдруг Лидия Марковна замерла, будто наткнулась на невидимую стену.
— Нет, — твердо сказала она.
— Что «нет», мама? — Ирина застыла с полуоткрытой сумочкой. — Тут же прекрасный вид! Смотри, какая яхта пошла, «Принцесса» называется.
— Я не сяду за этот стол, — Лидия сложила руки на груди, и в её глазах зажегся огонь упрямства, перед которым пасовали даже советские домоуправы. — Мы пересаживаемся.
Она обвела взглядом веранду. У самой стены, за массивной бетонной колонной, стоял скромный, тесноватый круглый столик. Вид оттуда открывался преимущественно на спины других посетителей и на дверь в служебное помещение.
— Мам, ты серьезно? — ахнула Ирина. — Там же тесно, дует от двери, и мы не увидим залив! Почему именно туда?
— Потому что там стол круглый! — парировала Лидия, уже направляясь к заветному месту. — А этот ваш «люкс» — весь в углах.
Софья и Ирина переглянулись.
— Лида, тебе восемьдесят пять, — осторожно заметила Софья, присаживаясь вслед за подругой в тени колонны. — Какие еще углы? Ты хочешь сказать, что до сих пор веришь в эту чепуху?
Лидия Марковна величественно расправила салфетку на коленях.
— Софочка, дорогая. В моем возрасте вера в приметы — это единственный способ сохранить оптимизм. Ты же знаешь: сядешь на углу — семь лет замуж не выйдешь! А у меня сейчас каждый год на счету. Я не могу себе позволить такой риск. Семь лет! Ты представляешь, где я буду через семь лет? Мне будет девяносто два. В девяносто два выходить замуж — это уже не мелодрама, это историческая реконструкция. А сейчас я еще вполне могу составить партию какому-нибудь резвому вдовцу.
Ирина не выдержала и рассмеялась:
— То есть ты всерьез считаешь, что Борис сбежал из-за того, что ты где-то раньше посидела на углу? А не из-за того, что ты его чуть не придушила в симфони-холле?
— Борис — это был фальстарт, — отмахнулась Лидия. — Он был испытанием моей выдержки. Но я не собираюсь сдаваться. И я не буду сидеть на углу. Я хочу, чтобы энергия текла плавно, по кругу, понимаете? Без острых краев. Я и так вчера натерпелась «остроты».
Она взяла меню и с лукавым прищуром посмотрела на дочь.
— И вообще, Ирочка, не смейся над матерью. В Одессе говорили: «Если вы не верите в плохие приметы, они всё равно в вас верят». Так что лучше перебдеть и сидеть в тесноте, чем в гордом одиночестве на семилетнем карантине.
Они заказали десерты и легкое вино. Лидия, несмотря на отсутствие вида на море, заметно приободрилась. Она начала рассказывать анекдот про Абрама, который искал жену по объявлению, имитируя тот самый неподражаемый акцент, от которого официанты начинали невольно замедлять шаг, чтобы дослушать до конца.
— ...И вот Абрам спрашивает: «Сарочка, а почему вы в анкете написали, что вы как антикварная ваза?». А она отвечает: «Потому что я бесценная, с трещинками, но всё еще держу цветы!».
Лидия смеялась громче всех, и этот смех, искренний и молодой, заставил нескольких мужчин за соседними столиками обернуться. Один из них — сухопарый джентльмен в льняном пиджаке, сидевший за соседним (тоже круглым!) столиком, задержал на ней взгляд чуть дольше обычного.
— Видишь? — шепнула Лидия дочери, слегка поправляя воротничок. — Круглый стол работает. Энергетика пошла!
Она еще не знала, что этот вечер готовит ей сюрприз, который не опишет ни одна примета. Ведь жизнь, в отличие от мебели, никогда не бывает идеально круглой, но именно в её поворотах и скрывается самое интересное.
Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая залив в цвета спелого персика. Лидия Марковна, воодушевленная магией круглого стола и парой глотков ледяного просекко, была в ударе. Она как раз дошла до кульминации своего сотого анекдота, активно жестикулируя вилкой с наколотым кусочком чизкейка.
— ...И тогда ребе говорит: «Моня, если ты ищешь идеальную жену, которая будет молчать, когда ты говоришь, и улыбаться, когда ты тратишь деньги — купи себе телевизор и не делай людям голову!»
Ирина и Софья зашлись в смехе, но тут Лидия заметила, что за соседним столиком — тем самым, что находился в «безопасной зоне» без углов — кто-то смеется еще громче. Мужчина в льняном пиджаке, которого она приметила раньше, буквально светился от удовольствия. У него были густые седые волосы, собранные в аккуратный низкий хвост, и невероятно живые, молодые глаза за стеклами дорогих очков.
— Простите мою дерзость, — произнес он, слегка приподнимаясь и наклоняя голову в сторону их столика. — Но ваш «Моня» только что спас мой вечер. Я уже тридцать минут пытаюсь расшифровать это меню на французском, и, честно говоря, чтение состава соусов вызывало у меня меньше эмоций, чем ваша подача.
Лидия Марковна мгновенно включила режим «светской львицы». Она выпрямила спину, и её взгляд стал одновременно оценивающим и манящим.
— О, если меню вызывает у вас скуку, значит, вы либо слишком голодны, либо слишком умны для этого заведения, — парировала она. — Я — Лидия Марковна. И я считаю, что смех сжигает калории лучше, чем любой салат из рукколы.
— Марк Савельевич, — представился он, и Лидия отметила, что голос у него глубокий, бархатистый, и, судя по всему, он прекрасно слышит каждое её слово даже при шуме прибоя. — Архитектор на пенсии, но, как говорит мой врач, «хулиган по призванию».
Они разговорились. Выяснилось, что Марк не просто «резво ходит», он каждое утро занимается скандинавской ходьбой и считает, что палки — это не костыли, а «инструмент для ускорения судьбы». Но самое главное случилось, когда речь зашла о вчерашнем вечере.
— Представляете, Марк, — вздохнула Лидия, — вчера я была в Симфони-холле на Адамсе. И мой... спутник решил, что это идеальная колыбельная.
Марк Савельевич вдруг замер, а потом расплылся в широкой улыбке.
— Вы шутите? Я тоже там был! Сидел в амфитеатре. И я видел, как в партере произошло некое... тектоническое движение. Какая-то героическая женщина пыталась вернуть к жизни мужчину, который, как мне показалось, просто не вынес напора духовой секции. Это были вы?
Лидия покраснела — впервые за последние тридцать лет.
— Я думала, он отдал концы! Согласитесь, музыка была такая, что в живых остаться трудно.
— Музыка была потрясающая! — воскликнул Марк, и его глаза загорелись страстью фаната. — Это же чистая энергия! Тот момент, когда вступают тромбоны — это же пульс самого мироздания! Я весь концерт просидел на краю кресла, боялся моргнуть.
Лидия почувствовала, как внутри неё что-то щелкнуло. Вот он. Человек, который не спит под Адамса. Человек, который понимает драйв современных ритмов и при этом знает, кто такой «ребе».
— Вы знаете, Марк, — сказала она, глядя на него поверх бокала. — Мой вчерашний кавалер обозвал меня хулиганкой и цинично отказал во взаимности за то, что я его разбудила.
Марк Савельевич решительно встал, подошел к их столику и, не спрашивая разрешения (что Лидия сочла высшей степенью галантности), взял свободный стул.
— Он совершил преступление против логики и красоты. Если бы меня так будила женщина с таким чувством юмора, я бы просыпался по пять раз за ночь специально.
Ирина и Софья, понимая, что их миссия выполнена, начали потихоньку собираться, обмениваясь многозначительными взглядами. Но Лидия их уже не замечала.
— Марк, а как вы относитесь к приметам? — спросила она, когда они остались вдвоем под уютной защитой колонны.
— Смотря к каким, — прищурился он. — Если вы о том, что нельзя сидеть на углу — то я абсолютно согласен. Но у меня есть своя: если встречаешь женщину, которая цитирует анекдоты в ресторане с видом на залив, нужно немедленно пригласить её на танцы.
— В моем возрасте танцы — это риск для суставов, — кокетливо заметила Лидия.
— Лидия Марковна, суставы — это детали. Главное — мотор! — он похлопал себя по груди. — В следующую субботу в парке будет играть духовой оркестр. Старое доброе танго. Никакого Адамса, обещаю. Только ритм, от которого хочется жить. Вы придете?
Лидия посмотрела на его протянутую руку. Его ладонь была крепкой, а пальцы не дрожали. Она вспомнила свой марафон с препятствиями, глухого Бориса, занудные лекции и свои страхи остаться одной на семь лет из-за «неправильного» стола. И вдруг она поняла: приметы работают только тогда, когда ты даешь им шанс. Но жизнь работает гораздо круче.
— Я приду, Марк. Но предупреждаю: я хожу очень быстро. Вам придется соответствовать.
— Лидочка, — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало как самая красивая симфония. — Я всю жизнь строил здания, которые должны стоять вечно. Поверьте, я умею держать темп.
Когда Ирина заехала за матерью через час, она обнаружила Лидию Марковну на парковке. Та стояла, прислонившись к колонне, и светилась так, будто внутри неё включили все прожекторы «Симфони-холла».
— Мам, ну что? Семь лет замуж не выйдешь? — подмигнула дочь.
Лидия села в машину, поправила шляпку и загадочно улыбнулась.
— Знаешь, Ирочка, я тут подумала... Углы — это, конечно, серьезно. Но когда у мужчины такой слух, что он слышит биение твоего сердца через три столика — никакие приметы не страшны. Пиши в календаре: суббота, танцы. И купи мне новые туфли. Старые могут не выдержать такой амплитуды.
Жизнь Лидии Марковны в восемьдесят пять лет только начинала приобретать правильный резонанс. И это была музыка, которую не смог бы написать даже Джон Адамс — музыка чистой, бесшабашной и вечно молодой радости.
Солнце медленно опускалось за горизонт, превращая воды залива в расплавленное золото. Лидия Марковна, воодушевленная магией круглого столика и парой глотков ледяного просекко, была в ударе. Она как раз дошла до кульминации своего сотого анекдота, активно жестикулируя вилкой, на которой балансировал кусочек нежнейшего чизкейка.
— ...И тогда ребе говорит: «Моня, если ты ищешь идеальную жену, которая будет молчать, когда ты говоришь, и улыбаться, когда ты тратишь деньги — купи себе телевизор и не делай людям голову!»
Ирина и Софья зашлись в смехе, но вдруг Лидия заметила, что за соседним столиком — тем самым, что находился в «безопасной зоне» без углов — кто-то смеется еще громче. Мужчина в льняном пиджаке, которого она приметила в начале бранча, буквально светился от удовольствия. У него были густые седые волосы, собранные в аккуратный низкий хвост, и невероятно живые, молодые глаза за стеклами стильных очков.
— Простите мою дерзость, — произнес он, слегка приподнимаясь и наклоняя голову в сторону их компании. — Но ваш «Моня» только что спас мой вечер. Я уже полчаса пытаюсь расшифровать это меню, и, честно говоря, чтение состава соусов вызывало у меня меньше эмоций, чем ваша подача.
Лидия Марковна мгновенно включила режим «светской львицы». Она выпрямила спину, и её взгляд стал одновременно оценивающим и манящим. В ней проснулась та самая одесская кокетка, которая когда-то сводила с ума пол-университета.
— О, если меню вызывает у вас скуку, значит, вы либо слишком голодны, либо слишком умны для этого заведения, — парировала она. — Я — Лидия Марковна. И я считаю, что смех сжигает калории лучше, чем любой салат из рукколы.
— Марк Савельевич, — представился он, и Лидия отметила, что голос у него глубокий, бархатистый, и, судя по всему, он прекрасно слышит каждое её слово даже при шуме прибоя. — Архитектор на пенсии, но, как говорит мой врач, «хулиган по призванию».
Они разговорились. Выяснилось, что Марк не просто «резво ходит», он каждое утро занимается скандинавской ходьбой и считает, что палки — это не костыли, а «инструмент для ускорения судьбы». Но самое невероятное случилось, когда речь зашла о вчерашнем культурном фиаско.
— Представляете, Марк, — вздохнула Лидия, уже позволяя новому знакомцу подсесть поближе, — вчера я была в «Симфони-холле» на Адамсе. И мой... спутник решил, что это идеальная колыбельная.
Марк Савельевич вдруг замер, а потом расплылся в широкой улыбке, обнажив зубы, которые явно не знали, что такое «бюджетное протезирование».
— Вы шутите? Я тоже там был! Сидел в амфитеатре. И я видел, как в партере произошло некое... тектоническое движение. Какая-то героическая женщина в бархате пыталась вернуть к жизни мужчину, который, как мне показалось, просто не вынес напора духовой секции. Это были вы?
Лидия покраснела — впервые за последние тридцать лет.
— Я думала, он отдал концы! Согласитесь, музыка была такая, что в живых остаться трудно. Гром, молнии, апокалипсис...
— Музыка была потрясающая! — воскликнул Марк, и его глаза загорелись страстью фаната. — Это же чистая энергия! Тот момент, когда вступают тромбоны — это же пульс самого мироздания! Я весь концерт просидел на краю кресла, боялся моргнуть. Я обожаю Адамса за то, что он не дает душе засахариться.
Лидия почувствовала, как внутри неё что-то радостно екнуло. Вот он. Человек, который не спит под современную классику. Человек, который понимает драйв сложных ритмов и при этом знает, кто такой «ребе».
— Вы знаете, Марк, — сказала она, глядя на него поверх бокала. — Мой вчерашний кавалер обозвал меня хулиганкой и цинично отказал во взаимности за то, что я его разбудила. Сказал, что я нарушила его «медитацию».
Марк Савельевич решительно взял Лидию за руку. Его ладонь была теплой, сухой и крепкой.
— Он совершил преступление против логики и красоты. Если бы меня так будила женщина с таким чувством юмора, я бы просыпался по пять раз за ночь специально, просто чтобы проверить, на месте ли она.
Ирина и Софья, понимая, что их присутствие становится лишним, начали потихоньку собираться. Они обменивались многозначительными взглядами, в которых читалось: «Мама снова в седле». Но Лидия их уже не замечала.
— Марк, а как вы относитесь к приметам? — спросила она, когда официант принес им еще по бокалу просекко.
— Смотря к каким, — прищурился он. — Если вы о том, что нельзя сидеть на углу — то я абсолютно согласен. Но у меня есть своя, проверенная: если встречаешь женщину, которая смеется над своими неудачами в ресторане с видом на залив, нужно немедленно пригласить её на танцы, пока её не перехватил кто-то менее сообразительный.
— В моем возрасте танцы — это риск для суставов, — кокетливо заметила Лидия, хотя в душе уже вовсю исполняла пасодобль.
— Лидия Марковна, суставы — это детали, запчасти! Главное — мотор! — он похлопал себя по груди. — В следующую субботу в городском парке будет играть духовой оркестр. Старое доброе танго, «Брызги шампанского». Никакого Адамса, обещаю. Только чистый ритм, от которого хочется жить и совершать глупости. Вы придете?
Лидия посмотрела на его протянутую руку. Она вспомнила свой «марафон на длинную дистанцию», глухого Бориса, скучную лекцию и свои страхи. И вдруг она поняла: круглый стол действительно сработал. Но не потому, что у него нет углов, а потому, что за ним всегда есть место для того, кто готов разделить твою энергию.
— Я приду, Марк. Но предупреждаю: я хожу очень быстро. Вам придется соответствовать. И я знаю еще как минимум пятьдесят анекдотов, которые вы еще не слышали.
— Лидочка, — он впервые назвал её по имени, и это прозвучало как самая красивая мелодия в мире. — Я всю жизнь строил здания, которые должны стоять вечно. Поверьте, я умею держать темп и ценить надежные фундаменты.
Когда Ирина заехала за матерью через час, она обнаружила Лидию Марковну на парковке. Та стояла, прислонившись к бетонной колонне, и светилась ярче, чем все маяки залива вместе взятые.
— Мам, ну что? Семь лет замуж не выйдешь? — подмигнула дочь, открывая дверцу машины.
Лидия села на переднее сиденье, поправила шляпку и загадочно улыбнулась своему отражению в зеркале.
— Знаешь, Ирочка, я тут подумала... Углы — это, конечно, серьезно. Но когда у мужчины такой слух, что он слышит твой смех через всю веранду, и такая скорость, что он успевает подхватить тебя до того, как ты решишь расстроиться — никакие приметы не властны. Пиши в календаре: суббота, танцы. И купи мне те туфли на небольшом каблуке. Те, что для «особых случаев». Похоже, случай наступил.
Жизнь Лидии Марковны в восемьдесят пять лет только начинала приобретать правильный резонанс. И это была музыка, которую не смог бы написать даже самый гениальный композитор — музыка чистой, бесшабашной и вечно молодой радости, в которой нет места занудству, зато всегда есть место для еще одного анекдота с одесским акцентом.
