Дождь стучал в окно моей кухни монотонным, почти убаюкивающим ритмом. Я стояла у раковины, мыла чашку, в которой только что допила свой вечерний чай, когда услышала голос из гостиной. Голос был знакомым до боли — низким, с характерной хрипотцой и теми сладковатыми интонациями, которые моя свекровь, Галина Сергеевна, использовала, когда говорила о ком-то в третьем лице, не подозревая, что её слышат.
«…Да представляешь, Ольга, опять эта платье купила, яркое такое… Нет, не на зарплату, откуда у неё, библиотекаря? Наверное, Серёжа доплачивает. А он-то на двух работах…»
Я замерла, и чашка чуть не выскользнула у меня из рук. Голос доносился из гостиной, где Галина Сергеевна, как она думала, уединилась для разговора по телефону. Но тонкие стены нашей сталинки не хранили секретов. Особенно когда говорили о тебе.
«…И с ребёнком, представляешь, не справляется. Максимка вчера с прогулки в царапинах пришёл. А она? Книжки читает. Уму непостижимо…»
Каждая фраза вонзалась, как тонкая игла. Я чувствовала, как жар поднимается к щекам, как сжимаются кулаки. Это было не впервые. За семь лет брака с её сыном Сергеем я слышала отголоски её пересудов, ловила на себе оценивающие взгляды её подруг, замечала странное поведение некоторых соседей. Но всегда не хватало доказательств, всегда оставалось пространство для сомнений: «А может, тебе показалось?»
Но сейчас — нет. Она была здесь, в моём доме, в гостиной, где висели семейные фото, где на полках стояли книги, которые я собирала годами, где на столе лежал альбом с рисунками нашего шестилетнего Максима. И она спокойно, методично, с почти художественным смакованием уничтожала мою репутацию, моё достоинство, моё право быть собой.
Я медленно вытерла руки, стараясь дышать глубже. Слёзы подступали, но я их отогнала. Сейчас слёзы были бы ещё одной её победой. Ещё одной темой для разговора: «Чуть что — в слёзы, эмоциональная нестабильная…»
Я тихо подошла к двери в гостиную. Она сидела спиной ко мне, в моём любимом кресле, жестикулируя свободной рукой.
«…Да, кулинария — это вообще отдельная тема. Вчера пирог испекла, ну, уголь, а не пирог. Серёжа вежливо отказывался, говорил, на диете…»
Ложь. Сергей съел два куска и попросил ещё. Но это не имело значения. Важен был сам процесс — лепка образа несостоятельной, легкомысленной, бестолковой невестки, недостойной её гениального сына.
Я отступила назад, в кухню. Сердце стучало так громко, что, казалось, его было слышно даже сквозь шум дождя. «Успокойся, — твердила я себе. — Подумай».
Мысль созревала медленно, как тяжёлый, зрелый плод. Я не могла ворваться в гостиную с криками. Не могла жаловаться Сергею — он бы в лучшем случае поговорил с матерью, она бы пустила слезу, сказала, что её неправильно поняли, что она просто «заботится», и я бы снова оказалась виноватой — в подозрительности, в ссорах в семье.
Нет. Мне нужен был другой способ. Спокойный. Неоспоримый. Закрывающий тему раз и навгда. Урок, который она запомнит.
План начал вырисовываться в моей голове, деталь за деталью, словно я собирала сложный пазл. Он был рискованным, даже жестоким в какой-то мере. Но справедливым. Поэтически справедливым.
Я тихо прошла в спальню, взяла свой старый диктофон — подарок отца, ещё студенческих времён. Проверила заряд, чистоту плёнки. Затем вернулась на кухню и начала готовиться к завтрашнему дню.
***
На следующий день Галина Сергеевна, как обычно, зашла «мимоходом» после обеда. Сергей был на работе, Максим — в школе.
«Привет, мама, — сказала я с самой солнечной улыбкой, какую только смогла изобразить. — Как раз к чаю. Я новое печенье попробовала испечь по рецепту из журнала».
Она оценивающе кивнула, повесила пальто и прошла на кухню. Её глаза скользнули по мне, по кухне, выискивая изъяны.
«Ой, а ты шторы новые повесила? — спросила она, пригубив чай. — Ярковато, на мой вкус. Но тебе, молодёжи, виднее».
«Да, — легко согласилась я. — Хочется света. Тем более скоро день рождения Серёжи, хочу атмосферу создать».
Её глаза загорелись любопытством. День рождения сына — святое. И большая тема для обсуждений.
«А что планируешь?» — спросила она, и в её голосе я уловила не только искренний интерес, но и предвкушение материала для будущих разговоров.
И я начала рассказывать. Я рассказывала о своих планах с энтузиазмом и деталями. Я описала фантастический торт, который собиралась заказать у дорогого кондитера («Знаешь, он стоит почти как моя зарплата за месяц, но для Серёжи ничего не жалко!»). Я с упоением говорила о том, что приглашаю тамаду и музыкантов, хотя знала, что Сергей терпеть не может шумные праздники. Я упомянула о новом платье, которое присмотрела в бутике, и о том, что, возможно, возьму на праздник няню для Максима и отправлю его к подруге, чтобы гости не отвлекались на ребёнка.
Я наблюдала, как её лицо меняется. Сначала — одобрение масштаба. Потом — лёгкое недоумение. И наконец — та самая едва сдерживаемая ярость и осуждение, которые я знала так хорошо. Каждая моя фраза была тщательно продуманной ложью, сплетённой из её же представлений обо мне: транжира, эгоистка, бездумная мотовка, плохая мать.
«Ну… амбициозно, — наконец выдавила она, когда я закончила. — Только, доченька, деньги считать надо. И Серёжа… он скромный, не любит показуху».
«Ой, мама, не волнуйся! — махнула я рукой. — Всё будет шикарно. Это же юбилей!»
Она допила чай, поговорила ещё несколько минут о пустяках и ушла, явно торопясь. Я была уверена на сто процентов, куда и зачем.
Сердце снова забилось часто. Первая часть плана сработала. Теперь — вторая. Самая важная.
Я знала её привычки. После таких «откровений» она обычно шла домой, ждала часок, чтобы «информация устоялась», а затем звонила своей главной союзнице и такой же страстной сплетнице, Ольге Петровне. Разговор был долгим, эмоциональным, с подробным пересказом и неумеренным осуждением.
И этот разговор я должна была записать.
Через полтора часа я тихо вышла из квартиры и спустилась на два этажа вниз, к соседке, бабе Люде. Баба Люда обожала Галину Сергеевну и, как я подозревала, была ещё одним получателем её «новостей». Но у бабы Люды была одна слабость — она обожала мои яблочные пироги. И сегодня у меня в руках как раз был такой, ещё тёплый.
Десять минут любезностей, и я «случайно» вспоминаю, что у меня в машине (которой у меня не было) что-то забыто, и мне нужно срочно отлучиться. Но, о ужас! Я забыла дома ключи. Не может ли баба Люда разрешить мне позвонить мужу с её телефона? И пока я буду звонить, не хочет ли она попить чайку с тем самым пирогом?
Баба Люда, польщённая и соблазнённая пирогом, согласилась. Она ушла на кухню, а я осталась в её маленькой гостиной, где на старом трюмо стоял телефон с длинным-предлинным шнуром. Идеально.
Я набрала номер Сергея на работе, поговорила с ним секунд тридцать о пустяках, чтобы баба Люда слышала мой голос. Потом положила трубку, но кнопку отбоя не нажала. Вместо этого я тихо, очень тико, нажала кнопку громкой связи и быстрым движением руки прикрыла микрофон трубки сложенной в несколько раз салфеткой, которую предусмотрительно взяла с собой. Звук стал приглушённым, но не исчез.
Затем я достала диктофон из кармана, включила запись и поднес его к динамику. Оставалось только ждать.
Баба Люда на кухне хлопала посудой. Я смотрела на часы. Прошло пять минут. Десять. Я уже начала бояться, что план провалился. И тогда телефон на трюмо тихо, но отчётливо запищал — сигнал входящего вызова на второй линии. Баба Люда, видимо, была на двухлайнном тарифе. Я задержала дыхание.
Раздались гудки. Потом щелчок.
«Алло?» — голос бабы Люды был немного приглушён стеной.
«Людок, это я, Галя, — послышался тот самый хрипловатый голос. — Ты одна?»
Мои пальцы вцепились в край трюмо. Это было оно.
«Одна, одна, — ответила баба Люда. — А что такое? Голос какой-то взволнованный».
«Да вот, только что от нашей невестки. Ума не приложу, с чего начать…»
И началось. Тот самый разговор, который я ждала. Но в десять раз хуже, чем я могла представить. Галина Сергеевна, не стесняясь в выражениях, пересказала бабе Люде весь наш утренний разговор, приправив его такими комментариями, от которых у меня похолодела кровь.
«…Воображу себе королеву! Зарплата — копейки, а туда же — кондитеры, музыканты… Серёжины кровные по ветру пускать. А на ребёнка жалко, говорит, няню возьму, чтоб не мешал. Представляешь? Своего ребёнка! Как отброс!»
Я слушала, и мир вокруг меня терял краски. Это было не просто сплетничество. Это была целенаправленная, злобная кампания по уничтожению. Она говорила о моей «легкомысленности», о «недалёком уме», о том, что я «ловко сижу на шее» у её сына. Вспоминала старые, давно забытые мной мелочи, переворачивая их с ног на голову. И баба Люда охотно поддакивала, добавляя свои «да уж…», «вот ведь…», «а Сергей-то что?».
И тогда я услышала фразу, которая стала последней каплей.
«Знаешь, Людок, я Серёже вчера намекнула — мол, присмотрись, а то живёте-то вы небогато, а у неё всё новые шмотки. Он отмахнулся, конечно, влюблённый ещё. Но семя сомнения я посеяла. Авось, одумается».
В этот момент что-то во мне переломилось. Всё. Жалость, сомнения, желание сохранить мир любой ценой — испарились. Я стояла, глядя на тихо жужжащий диктофон, и чувствовала ледяное, кристально чистое спокойствие. Хватит.
Я выключила диктофон, нажала кнопку отбоя на трубке и через секунду снова подняла её, сделав вид, что только что закончила разговор.
«Серёжа, спасибо, милый! — сказала я громко в трубку. — Да, я у бабы Люды. Забери меня? Хорошо, через полчаса. Целую».
Я положила трубку. Мои руки не дрожали. Я улыбнулась бабе Люде, вышедшей из кухни с чашкой чая, поблагодарила её, сказала, что муж сейчас за мной заедет, и вышла. Пирог, видимо, был великолепен — баба Люда даже не вспомнила спросить, почему я так долго говорила по телефону.
На следующий день у нас была запланирована семейная встреча — ужин по поводу предстоящего (настоящего, скромного) дня рождения Сергея. Галина Сергеевна пришла первой, как всегда, с видом полноправной хозяйки.
Ужин прошёл мирно. Я была тиха и почтительна. Сергей рассказывал о работе. Максим болтал о школе. Галина Сергеевна сидела вальяжно, бросая на меня время от времени снисходительные взгляды.
Когда подали чай и торт (мой, домашний, скромный, но очень вкусный), я вдруг мягко сказала:
«Серёж, мама, а давайте послушаем одну интересную запись? Я сегодня на работе в архиве старые плёнки разбирала, нашла нечто любопытное».
Они удивлённо посмотрели на меня. Я встала, принесла небольшую колонку, подключила её к своему телефону. Мои пальцы были сухими и твёрдыми.
«Это что-то из твоей библиотеки?» — спросил Сергей с улыбкой.
«Нечто вроде того, — ответила я, глядя прямо на свою свекровь. — Просветительское».
Я нажала «play».
Сначала был шум, гудки. Потом голос бабы Люды: «Алло?»
И тот самый, родной голос: «Людок, это я, Галя. Ты одна?»
Я видела, как лицо Галины Сергеевны начало медленно менять цвет — от естественного к розовому, потом к багровому. Её глаза округлились, челюсть отвисла.
«Да вот, только что от нашей невестки. Ума не приложу, с чего начать…»
Я поставила запись на паузу. В комнате повисла гробовая тишина. Даже Максим, чувствуя напряжение, притих.
«Мама, — сказала я тихо, но очень чётко. — Это твой голос. Ты говоришь с бабой Людой о вчерашнем нашем разговоре. Хочешь, я включу дальше? Там ты подробно рассказываешь, какая я безответственная транжира, плохая мать и вообще подозрительная личность. А ещё ты говоришь, что намекнула Серёже, чтобы он присмотрелся к моим тратам. Это правда?»
Сергей смотрел то на меня, то на мать. Его лицо было каменным.
«Это… это что за глупости? — попыталась вырваться Галина Сергеевна, но её голос дрожал. — Подделка какая-то! Клевета!»
«Да? — я наклонила голову. — Хочешь, включим дальше? Там как раз идёт момент, где ты говоришь, что я считаю своего ребёнка «отбросом». И где баба Люда называет меня «дурой бестолковой». Или ты думаешь, я не узнаю твой голос, свои же слова?»
Она молчала. Сжав губы, глядя в стол. В её глазах бушевала буря — ярость, страх, унижение.
«Галина Сергеевна, — сказала я, впервые за семь лет обратившись к ней так официально. — Я всё понимаю. Вы волнуетесь за сына. Но за эти годы вы не сделали ни одной попытки узнать меня. Вы сразу решили, что я — враг, захватчик, недостойная. И вместо того чтобы поговорить со мной или с Сергеем, вы начали эту грязную, подленькую войну в телефонных трубках. Вы разрушали мой авторитет в глазах соседей, ваших знакомых. Вы сеяли сомнения в голове собственного сына. За что? За то, что я не похожа на вас?»
Я выдохнула. Сергей молчал, но его рука накрыла мою, и это было всё, что мне нужно было знать.
«Я не буду распространять эту запись, — продолжала я. — Я даже удалю её. Но при одном условии».
Она подняла на меня глаза. В них теперь читался только страх.
«Вы прекращаете. Раз и навсегда. Никаких обсуждений меня, нашей семьи, наших решений, наших денег, моего воспитания ребёнка. Вы приходите в этот дом как гость. Вы уважаете меня как жену вашего сына и мать вашего внука. Или…»
Я сделала паузу, давая словам набрать вес.
«Или вы не приходите вообще. Выбор за вами. Но знайте: если я снова услышу, даже краем уха, что где-то кто-то обсуждает мою жизнь в том ключе, который я сейчас слышала, я не стану выяснять отношения. Я просто перестану открывать вам дверь. Навсегда. А Сергей… — я посмотрела на мужа, — Сергей поддерживает меня в этом. Не правда ли?»
Он медленно, тяжело кивнул, не отрывая взгляда от матери. «Правда, мама. Хватит».
В комнате снова стало тихо. Галина Сергеевна выглядела постаревшей на десять лет. Весь её напыщенный, самоуверенный вид испарился. Перед нами сидела просто пожилая женщина, пойманная с поличным на самом жалком из занятий.
Она встала. Её движения были скованными.
«Я… я пойду», — прошептала она.
«До свидания, мама, — мягко сказал Сергей. — Подумай над сказанным».
Она кивнула, не глядя на нас, и вышла.
Дверь закрылась. Я выключила колонку, убрала телефон. Мои руки наконец задрожали. Сергей обнял меня, крепко, молча.
«Прости, — наконец сказал он. — Я не знал, что это… заходило так далеко».
«Я тоже не знала, пока не услышала всё целиком, — прошептала я. — Но теперь знаю».
С тех пор прошло несколько месяцев. Галина Сергеевна первое время не появлялась. Потом прислала Максиму подарок на праздник через Сергея. А через пару недель позвонила мне сама.
Её голос был другим — тихим, без прежних сладких ноток.
«Лена… можно я зайду в воскресенье? Хотела Максимке книжку новую отдать».
«Конечно, мама, — ответила я. — Будем пить чай. Я как раз новый рецепт пирога освоила».
Она пришла. Вела себя сдержанно, почти робко. Говорила о нейтральных вещах — о погоде, о здоровье своих подруг, о новой выставке в музее. Ни слова о наших деньгах, моей работе, моём воспитании Максима. Ни одного намёка, ни одного оценивающего взгляда.
Когда она уходила, то на пороге обернулась.
«Пирог… был очень вкусный, — сказала она и, помолчав, добавила: — Спасибо, что позвали».
Это было не извинение. Но это было начало. Начало новых отношений. Возможно, не тёплых и душевных, но основанных на уважении. И на молчаливом понимании того, что у каждой медали есть две стороны, а у каждого телефона — два динамика. И что иногда, чтобы восстановить тишину, нужно один раз позволить правде прозвучать во весь голос.