Её с детства все близкие звали Лика, так и осталось, Лииика, и каждое утро ровно в семь она выходила на балкон с чашкой чая в руках. Без десяти восемь напротив, в доме через узенький переулок, открывалось окно на третьем этаже. Появлялся он — высокий, чуть сутулый, в очках в тонкой золотистой оправе. Иван Петрович. Каждый будний день в тёплое время года он выставлял на подоконник глиняный горшок с геранью — алой, пышной, как юбка танцовщицы фламенко. А в субботу поливал её из маленькой лейки с длинным носиком.
Лика знала: герань на подоконнике — значит, у Ивана Петровича всё хорошо. Он здоров, он проснулся, день начался по плану. Если же окно оставалось тёмным до девяти, её ладонь непроизвольно прижималась к груди, пока не появлялась знакомая тень за стеклом. Раз — он проспал, два — забыл выставить цветок, повернув горшок к солнцу на кухне. Но в третий раз она уже звонила в дверь его подъезда под предлогом «не подскажете, как до библиотеки пройти», хотя библиотеку закрыли два года назад.
Они не были знакомы. Нет, формально — были. Однажды в крошечном магазинчике у дома он уступил ей последнюю булку бородинского хлеба. В другой раз поднял рассыпавшиеся у лифта апельсины. Кивнули, улыбнулись. Но разговоров не заводили. Их знакомство жило в пространстве между домами: в утренних ритуалах, в свете окна, в красноте герани на фоне серого бетона.
Лика не знала, что Иван Петрович тоже ждал её появления. Что для него её силуэт на балконе с чашкой в руках был таким же якорем — знаком, что мир ещё на месте. Он заметил, что по субботам она пьёт не чай, а кофе из высокой зелёной кружки. Что в дождь она накидывает на плечи клетчатый плед. Что когда она читала, то слегка покачивалась на стуле, погружённая в невидимый ему мир.
Однажды в ноябре, когда небо плакало колючим дождём целую неделю, окно Ивана Петровича осталось тёмным и в понедельник, и во вторник. Герань не появлялась. Лика не спала вторую ночь, а на утро надела пальто и решительно направилась к его дому. Сердце стучало, как заблудившаяся птица в груди.
Дверь открыл он сам — бледный, в растёгнутом домашнем халате, с температурой, читающейся в лихорадочном блеске глаз.
— В библиотеку? — хрипло спросил он, узнав её.
— Нет, — выдохнула Лика. — Я… я переживала. Ваша герань. Она не появлялась.
Он молча отступил, пропуская её внутрь. В комнате пахло лекарствами, старой бумагой и одиночеством. На подоконнике в кухне стояла та самая алая герань, пышная и ухоженная.
— Простите, — прошептала она, чувствуя, как горит лицо. — Это глупо. Мы же даже не знакомы.
— Знакомы, — тихо сказал Иван Петрович. — Больше, чем некоторые родственники. Вы пьёте кофе по субботам. Читаете Вирджинию Вулф. И у вас есть клетчатый плед, который вы надеваете, когда грустите.
Лика широко раскрыла глаза.
— А вы, — продолжил он, слабо улыбаясь, — каждый раз, когда я опаздываю с геранью, подходите к перилам балкона и смотрите сюда так, будто мир рушится. Это… очень важно. Знать, что кто-то заметит твоё отсутствие.
Они пили чай с мёдом в его маленькой кухне. Говорили о книгах, о забытых сортах чая, о том, как пахнет дождь на разных улицах города. Говорили легко, словно продолжали беседу, начатую много лет назад.
Теперь утром на балконе Лики стояли два стула. А на подоконнике напротив алая герань цвела круглый год. Иногда, когда окна были открыты, через переулок летели короткие фразы: «Иван, не забудь шарф!» или «Лика, у нас печенье!».
Мы все хотим, чтобы кто-то приглядывал за нами. Хотим знать, что мы кому-то дороги. И иногда для этого не нужны громкие слова. Достаточно алой герани на подоконнике, чашки в руках на рассвете и тихого, незримого моста, который сами того не ведая, мы строим день за днём — из внимания, из молчаливой заботы, из готовности заметить, что в чужом окне не зажёгся свет.
Ирина Серова-Подгорная
03.02.26