РИИНГ-2.0, АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ - ПОЛНЫЙ ВЫПУСК
«ЛЕЧИТЬ ИЛИ ОТПЕВАТЬ?» - АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ, РАУНД 1: РИИНГ-2.0
Тамара: Друзья, сегодня в нашей студии не просто юбилей, сегодня здесь запах пороха, истории и чистой смелости. 1986 год. В этой самой студии мы совершили должностное преступление. Мы вывели на экраны всей страны человека, чьё имя было запрещено произносить вслух в коридорах Гостелерадио.
Настя: Чтобы цензура не закрыла эфир еще на стадии сценария, нам пришлось пойти на авантюру. В официальных бумагах мы приписали к фамилии артиста одну лишнюю букву. Так появился мифический бард «Розенбаумов». Чиновники зевнули и поставили штамп «Разрешено».
Тамара: Но когда этот человек взял первый аккорд, когда его хриплый голос ударил по микрофонам, никакая буква уже не могла скрыть правду. Это был Розенбаум. И именно тогда, сорок лет назад, здесь впервые прозвучал «Вальс-бостон».
Настя: Сегодня, 16 февраля 2026 года, мы празднуем 40-летие этой песни и 40-летие того легендарного прорыва. Но праздновать мы будем по-нашему — на РИНГе.
Александр Розенбаум: (выходит в центр, гитара в руках как автомат, взгляд тяжелый, но с искоркой) Здравствуйте, мои дорогие. Букву «В» мне тогда убрали быстро, а вот покой я потерял навсегда. Ну что, будем мерить давление этой эпохе? (улыбается) Только предупреждаю: я сегодня без наркоза.
(Звучит «Вальс-бостон». Аранжировка 2026 года — сухая, строгая. Розенбаум поет так, будто каждый лист, падающий на рояль, — это прожитый год. Зал замирает.)
1. Журналист издания «Ленинградская правда 2.0»: Александр Яковлевич, 40 лет назад вы прорвались на экран как «Розенбаумов», обманув систему ради правды. Сегодня вы — народный артист, человек со статусом и наградами. Скажите честно: та буква «В», которую вы тогда отбросили, не унесла ли с собой ту самую ярость, с которой вы ломали запреты? Вы сейчас лечите эту систему или стали её парадным терапевтом?
Розенбаум: Послушайте, статус — это как погоны на халате врача: пациенту на них плевать, если у него аппендицит. Я как был на скорой, так и остаюсь. А ярость... она просто стала концентрированной. Раньше я кричал, теперь — оперирую молча. А по поводу «парадного терапевта» — зайдите ко мне в гримерку, я вам выпишу направление на обследование совести. (смех в зале)
2. Настя (рефери): Александр Яковлевич, про «диагнозы». Наш раунд называется «Лечить или отпевать?». Вы, как медик, скажите: у нашей страны в 2026-м еще есть пульс или вы уже просто затягиваете агонию своими песнями, чтобы нам не так страшно было умирать?
Розенбаум: Настенька, пульс нитевидный, но сердце — ленинградское, оно просто так не встанет. Отпевать рано, я еще не все инструменты простерилизовал. Пока я пою — реанимация продолжается.
3. Скептик из зала: В 86-м ваши «одесские» песни были вызовом серости. Сейчас «Гоп-стоп» поют на корпоративах те, против кого вы тогда выступали. Вам не противно, что ваше «хулиганство» стало фоном для десерта у тех, кто «пилит» страну?
Розенбаум: Когда я писал «Гоп-стоп», я не думал о диетах олигархов. Песня — она как спирт: её можно в рану лить, а можно внутрь. Если кто-то под неё закусывает — это его несварение, а не моё. Мой извозчик всё равно довезет куда надо, даже если пассажир — дрянь.
4. Музыкальный критик: «Вальс-бостон» — это гимн одиночеству. Сегодня вы — мэтр. Вам в этом одиночестве на пьедестале не слишком ли комфортно? Не кажется ли вам, что вы превратились в бронзовый памятник, которому уже не больно?
Розенбаум: Бронзовый памятник не потеет и у него мозолей на пальцах нет. А одиночество... это когда ты один против всех, даже если в зале три тысячи человек. Мне не уютно, мне привычно. Одиночество — это цена за отсутствие хозяина.
5. Тамара (рефери): БГ на прошлой неделе говорил здесь о «Свете». Вы всегда говорите о «Долге». Вам не кажется, что ваш мужской кодекс в 2026 году — это анахронизм? Кому нужен долг, когда все хотят только выжить?
Розенбаум: Выжить — это задача инфузории-туфельки. Человеку нужно остаться мужчиной. Без долга ты просто биологическая масса. Я не «Свет» рекламирую, я дисциплину духа прописываю.
6. Бывший афганец: Александр, вы пели «Черный тюльпан». Сегодня тюльпаны снова в небе. Почему вы молчите? Почему не скажете так, как тогда — прямо в нерв? Или «офицеру Розенбауму» теперь не положено расстраивать командование?
Розенбаум: Я никогда не молчу. Просто мои песни сейчас — это не плакаты. Это бинты. Если вы не слышите крика — значит, я пою для тех, кому этот крик в уши уже не влезет. А командование... моё командование — это совесть. Там чины не меняются.
7. Блогер-миллионник: Вы — символ старого мира. Не кажется ли вам, что ваши песни про «дворы» и «казаков» — это просто старая пластинка, которая заела? Мир стал цифровым, а вы всё про «шашки» и «гитары».
Розенбаум: Цифровой мир рассыпается при первом отключении электричества. А шашка и гитара работают всегда. Когда у вас «зависнет» душа, вы не в техподдержку пойдете, а к Розенбауму. (аплодисменты)
8. Настя (рефери): (дожимает) И всё же! Где граница между патриотизмом и лояльностью власти? Вы её для себя провели или она стерлась за 40 лет походов по высоким кабинетам?
Розенбаум: Граница проходит по линии хребта. Патриотизм — это когда тебе больно за страну. Лояльность — когда тебе удобно. Мне за сорок лет удобно не было ни разу, Настя. Даже когда меня «Розенбаумовым» записывали.
9. Культуролог: Ваши песни создали романтику бандитского мира. Теперь этот «мир» управляет реальностью. Вы не чувствуете, что невольно стали «отцом» этой криминальной эстетики, которая нас сожрала?
Розенбаум: Я пел про людей с принципами, пусть и жестокими. То, что вы называете «криминальной реальностью» сегодня — это отсутствие принципов. Не путайте хирурга с потрошителем.
10. Студентка: Александр Яковлевич, вы поете «Любить — так любить». А вы сами еще верите в любовь после всего, что видели на скорой и на войне? Или осталась только привычка быть сильным?
Розенбаум: Девочка моя, если бы я не верил в любовь, я бы писал рецепты на анальгин, а не песни. Без любви сила — это насилие. А я всю жизнь пытаюсь сделать наоборот.
11. Тамара (рефери): Розенбаум 1986-го и Розенбаум 2026-го. Если бы они встретились в этой гримерке — они бы пожали друг другу руки или сошлись бы в рукопашной?
Розенбаум: Мы бы выпили. Молча. Тот парень из 86-го бы сильно удивился моей лысине, а я бы позавидовал его надежде. Но в рукопашную — нет. Врач с врачом всегда договорится.
12. Журналист независимого портала: Почему вы не уехали, когда стало совсем тяжело? Это верность принципам или страх потерять аудиторию, которая кормит?
Розенбаум: Аудитория меня не кормит, она меня дышит. А уехать... Послушайте, я ленинградец. Мы из блокадного города не уезжали, и из этого не уедем. Где гнило — там и чистить будем.
13. Поклонница с галерки: Ваш «Вальс-бостон» 40 лет назад подарил нам веру в то, что красота спасет. А что нас спасет сегодня?
Розенбаум: Работа, дорогая моя. Труд и достоинство. Красота — это десерт, а сегодня нам нужно основное блюдо: честность.
14. Настя (рефери): Последний диагноз раунда, Александр Яковлевич. Мы выживем?
Розенбаум: Если перестанете врать самим себе — выживем. Но курс терапии будет долгим.
15. Финальный вопрос от Тамары: 40 лет назад «Ринг» сделал вас Розенбаумом для всей страны. Кем вы стали для этой страны сегодня, спустя сорок лет?
Розенбаум: Я стал тем самым старым доктором, который ворчит, ругается, но когда вам станет совсем плохо — приедет первым. Даже если дороги замело.
Тамара (рефери): Стоп! Первый раунд окончен!
Настя (рефери): Это было... как визит к стоматологу без анестезии, но с очень опытным врачом. Александр Розенбаум в своей стихии.
Тамара: Друзья, теперь судьи — вы. Завсегдатаи канала «Т и В делали ТВ», голосуйте под текстом в нашем закрепленном комментарии: «Выиграл ли Александр Розенбаум 1-ый раунд?». Ставьте 👍 или 👎 и помните, что каждый ваш «палец» — это шаг артиста к Хрустальному скрипичному ключу… или от него. Голосуйте честно, итоги подведем в субботу!
Настя: Увидимся завтра в 6:00 во втором раунде. Там будет «Черный тюльпан» и разговор о том, о чем молчат генералы.
«ЧЕРНЫЙ ТЮЛЬПАН: СОРОК ЛЕТ СПУСТЯ» - АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ, РАУНД 2: РИИНГ-2.0
Тамара: Вторник, 6:00. Мы продолжаем. Вчера Александр Яковлевич поставил нам предварительный диагноз. Сегодня мы переходим к самой болезненной процедуре.
Настя: Есть песни, которые становятся шрамами на теле страны. В 80-х Розенбаум спел про «Черный тюльпан», и это стало потрясением. Это была правда, которую тогда боялись произносить вслух. Но почему сорок лет спустя эти «птицы» всё еще кружат над нами?
Александр Розенбаум: (сидит на высоком стуле, гитара лежит на коленях) Знаете, я бы всё отдал, чтобы эту песню сегодня считали просто «историческим памятником». Чтобы её в школах учили как преданье старины глубокой. Но, видимо, у истории плохая память. (горько усмехается) Или у нас плохие учителя.
(Звучит «Черный тюльпан». Зал встает с первых аккордов. Розенбаум поет жестко, обрывая струны. В студии звенящая тишина, сменяющаяся в конце шквалом аплодисментов.)
1. Журналист «Военного обозрения»: Александр Яковлевич, когда вы писали «Тюльпан», вы верили, что это «последняя война». Сегодня 2026-й. Вы чувствуете себя обманутым? Или вы, как врач, понимаете, что человечество неизлечимо и всегда будет производить «цинк»?
Розенбаум: Я не гадалка, чтобы верить или не верить. Я врач. А война — это рецидив застарелой болезни. Обманутым? Нет. Скорее, я чувствую себя хирургом, который зашил рану, а пациент через сорок лет снова пришел с тем же самым, потому что забыл надеть бронежилет на душу. (Смех в зале) Человечество не неизлечимо, оно просто прогуливает уроки биологии и истории одновременно.
2. Настя (рефери): (дожимает) Но подождите! Вы ведь поете: «В Афганистане, в черном тюльпане...». Почему сегодня вы не пишете такую же песню про сегодняшние города? Вам страшно называть новые адреса или вы считаете, что «афганская» метафора покроет всё?
Розенбаум: Настенька, «Черный тюльпан» — это не про географию. Это про боль матери, которой всё равно, из какой точки мира привезли её сына. Писать «Тюльпан-2» или «Тюльпан-3» — это конъюнктура. Я не штампую хиты на крови. Одной этой песни достаточно, чтобы понять всё, если у человека в голове не опилки. (Аплодисменты)
3. Скептик из зала: Александр, вы часто бываете «там». Вы поете для солдат. Но вы также вхожи в кабинеты тех, кто этих солдат туда посылает. Психологически — как в вас уживаются эти два Розенбаума? Тот, что плачет над гробом, и тот, что пожимает руку власти?
Розенбаум: Очень просто уживаются. Тот, что пожимает руку, делает это для того, чтобы выбить лекарства, протезы и льготы для того, кто плачет. Если я буду сидеть в углу и плеваться в сторону власти, пацанам в госпиталях легче не станет. Я прагматик. Чтобы лечить, нужно заходить в ординаторскую, даже если тебе не нравится главврач. (Смех и аплодисменты)
4. Мать военнослужащего: Почему вы, имея такой авторитет, не скажете «Хватит!»? Вас бы услышали миллионы.
Розенбаум: (пауза, голос становится тише) Дорогая моя... Слово «хватит» кричат на базаре, когда обвесили. В истории такие вещи решаются иначе. Я говорю «хватит» каждой своей строчкой про смерть. Если люди слушают «Тюльпан» и не делают выводов — значит, мой крик для них просто музыка. А я не хочу быть просто «музыкой».
5. Тамара (рефери): Вопрос от завсегдатаев: «Психологически Розенбаум — это голос совести или голос государственного порядка?» Где вы сейчас?
Розенбаум: Я на нейтральной полосе. Порядок без совести — это концлагерь. Совесть без порядка — это хаос. Я пытаюсь соединить эти берега, хотя мост под ногами горит постоянно.
6. Психолог: Ваши военные песни очень маскулинны. В них нет места сомнению, только «честь» и «долг». Вам не кажется, что это мешает людям проживать травму? Вы заставляете их «держать спину», когда им хочется выть.
Розенбаум: (с усмешкой) А если они будут выть — кто их из огня вытащит? Вы, со своими психологическими тестами? Мужчине иногда нужно, чтобы ему сказали: «Встань и иди». Мои песни — это корсет. Он жмет, он мешает дышать, но он не дает позвоночнику рассыпаться в труху. (Аплодисменты)
7. Блогер: Вы поете про «офицеров» и «честь», но сегодня эти слова часто используют для оправдания лжи. Вам не обидно за свои песни, когда их берут на вооружение пропагандисты?
Розенбаум: Слово «мама» тоже используют мошенники, чтобы выманить деньги у пенсионеров. Нам что теперь, от матерей отказаться? Если кто-то берет мою песню как щит для своей лжи — это его грех. Песня сама себя очистит. Мои «офицеры» — это не те, кто в телевизоре, а те, кто в грязи людей спасают.
8. Настя (рефери): (вмешивается) И всё же! Вы — полковник медицинской службы. Вы бы сейчас пошли в операционную в полевой госпиталь, если бы приказали? Или возраст и статус уже «не те»?
Розенбаум: (резко) Статус — это для визиток. Руки помнят всё. Прикажут — пойду. И, поверьте, оперировать буду лучше многих молодых, потому что у меня в пальцах не только опыт, но и злость за каждого пацана. (Шквал аплодисментов)
9. Музыкальный критик: Почему в ваших песнях о войне всегда виновата «судьба» или «рок», но никогда — конкретные люди? Это ваша внутренняя цензура?
Розенбаум: Конкретные люди уходят в небытие, а война остается. Я пишу о вечном конфликте жизни и смерти. Имена политиков через сто лет никто не вспомнит, а «Черный тюльпан» будут петь. Моя задача — лечить душу народа, а не заниматься политическим доносом.
10. Студент: Вы часто шутите, даже когда говорите о страшном. Это защитная реакция врача?
Розенбаум: Конечно. Без юмора в морге с ума сойдешь на второй день. Смерть боится, когда над ней смеются. Это мой способ не дать тьме сожрать меня изнутри.
11. Тамара (рефери): Александр Яковлевич, за 40 лет «Черного тюльпана» — что в нем изменилось лично для вас?
Розенбаум: Он стал тяжелее. Раньше это была песня-предупреждение. Теперь это песня-констатация. И это, Тамара, мой самый главный профессиональный провал как врача человеческих душ. (Тишина в зале)
12. Радикальный критик: Вы — символ «старой гвардии». Вам не кажется, что вы просто оправдываете насилие своим «кодексом чести»?
Розенбаум: (спокойно) Я оправдываю право человека оставаться человеком в нечеловеческих условиях. Если вы называете это оправданием насилия — значит, вы никогда не видели, как один человек закрывает собой другого.
13. Завсегдатай канала: «Вальс-бостон» и «Черный тюльпан» — это две стороны одной медали?
Розенбаум: Это вдох и выдох. «Вальс» — то, ради чего стоит жить. «Тюльпан» — то, почему мы умираем. Между ними и есть вся моя жизнь.
14. Настя (рефери): Финальный диагноз раунда: Психологически мы — нация с ПТСР (посттравматическим расстройством). Что нам пропишет доктор Розенбаум?
Розенбаум: Пропишу правду. Без сахара. И побольше работы. Когда руки заняты делом, в голове меньше места для бреда. (Аплодисменты)
15. Финальный вопрос от Тамары: Если завтра наступит мир — о чем вы споете первым делом?
Розенбаум: (улыбается) Спою «Утиную охоту». Про то, как хорошо просто смотреть на птиц, в которых никто не стреляет.
Тамара (рефери): Стоп! Второй раунд окончен!
Настя (рефери): Тяжелый раунд. Но очень честный. Спасибо, Александр Яковлевич.
Тамара: Друзья, голосуем! Подписчики канала «Т и В делали ТВ», а теперь ваша оценка! Поставьте под комментом: "Выиграл ли Александр Розенбаум 2-ой раунд?" одну из двух реакций: 👍 если считаете, что его «корсет» нам необходим или 👎 если хотите больше мягкости и меньше «стали».
Итог узнаем в субботу.
Настя: Завтра в 6:00 — финал. Третий раунд: «Точка невозврата». Будем искать выход из этого тупика.
«НУ И ПУСТЬ...» АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ, РАУНД 3: РИИНГ-2.0
Тамара: Среда, 18 февраля 2026 года. Финальный раунд. Мы спорили о запретах 80-х, мы вспоминали «Тюльпан», мы пытались найти слабые места в офицерском кодексе Александра Яковлевича.
Настя: Но сегодня мы хотим поговорить о том, что остается, когда гаснут софиты. О полутонах, о тишине и о том, почему в 2026 году даже самому сильному человеку хочется иногда сказать: «Ну и пусть...».
Александр Розенбаум: (сидит расслабленно, гитара в руках кажется легкой) Знаете, чем старше становишься, тем меньше хочется доказывать свою правоту криком. Истина — она тихая. Она в пустом чайнике на рассвете, в письме, которое некому отправить. Она в этом «почти», которое и есть сама жизнь.
(Звучит «Почти». Розенбаум поет мягко, без надрыва, почти речитативом. В студии — атмосфера старой ленинградской квартиры. Финальное «Ну и пусть...» повисает в воздухе, вызывая долгие, вдумчивые аплодисменты.)
1. Журналист-культуролог: Александр Яковлевич, за 40 лет вы прошли путь от запрещенного «Розенбаумова» до государственного деятеля. Но скажите, не потеряли ли вы по дороге ту самую «ленинградскую неприкаянность»? Не слишком ли плотно на вас сидит этот статус, не жмет под мышками?
Розенбаум: (улыбается) Статус жмет только тем, кто его купил в рассрочку. А я свой заработал ногами и мозолями. Неприкаянность — она внутри. Я до сих пор в любом роскошном зале ищу черный ход, чтобы выйти покурить и посмотреть на небо. Так что — не жмет. (Смех и аплодисменты в зале)
2. Настя (рефери): В песне «Почти» вы поете о мотыльке, который летит на свет. В 2026 году этот свет часто оказывается огнем пожара. Вы сами, как человек, видевший много войн, не боитесь, что мы все сейчас — те самые мотыльки, которые просто не понимают, куда летят?
Розенбаум: Боюсь. Но лететь надо. Потому что сидеть в темноте и ждать, когда тебя съест моль — это не мой выбор. Лучше обгореть, пытаясь найти выход, чем сгнить в безопасности. (Аплодисменты)
3. Скептик из зала: Вы всегда позиционировали себя как человек слова. Но мир изменился, слова девальвировались. Есть ли сегодня хоть что-то, за что вы готовы поручиться своей честью, без всяких «почти» и «если»?
Розенбаум: Моя фамилия. И мой город. Это две вещи, которые я не сдам ни при каких обстоятельствах. А по поводу девальвации слов — это у тех, кто ими торгует. У меня слова золотым запасом обеспечены, потому что за ними — поступки.
4. Тамара (рефери): Вопрос от завсегдатаев: «Александр Яковлевич, вы поете про „шагреневую кожу“. Если бы у вас была возможность вернуть один год из последних сорока — какой бы вы выбрали и почему?»
Розенбаум: Я бы вернул тот год, когда мама с папой были живы и здоровы. Остальное — карьера, хиты, ринги — это суета. Главная ценность — это когда есть кому позвонить вечером.
5. Молодой врач: Александр Яковлевич, коллега. Вы часто говорите, что музыка — это терапия. Но иногда кажется, что вы просто даете нам обезболивающее, чтобы мы не замечали, как гниет рана. Не пора ли переходить к радикальной хирургии в словах?
Розенбаум: Сынок, хирург, который начинает резать без анестезии — это палач. Мои песни дают людям силы дожить до утра. А по поводу «радикальности»… Посмотри мне в глаза. Ты думаешь, я чего-то не договариваю из страха? Нет. Я просто знаю, что крик убивает доверие. (Овация в зале)
6. Настя (рефери): «Письмо мое прочти, я в нем живу почти». Кому адресовано это письмо в 2026 году? Вашему слушателю, Богу или той стране, которую мы потеряли сорок лет назад?
Розенбаум: Всем понемногу. Это письмо в пустоту, которая должна стать обитаемой. Если хотя бы один человек прочтет его и почувствует, что он не один в своем «пустом чайнике» — значит, я не зря переводил бумагу. (Смех в зале)
7. Музыкальный критик: Почему вы никогда не меняете свой стиль? Мир пережевал рэп, электронику, нейросети, а вы всё тот же — с гитарой и открытым нервом. Это принципиальное нежелание меняться или вы просто нашли свою «золотую жилу» и боитесь с неё сойти?
Розенбаум: Когда ты нашел свою группу крови, ты её не меняешь на более модную. Гитара — это продолжение моей руки. А рэп… я его еще в «Гоп-стопе» читал, когда ваши рэперы еще в детсад ходили. (Шквал смеха и аплодисментов)
8. Психолог: Вы поете про «привязанность к почти». Психологически это очень удобная позиция — не доходить до конца, не брать на себя финальную ответственность. Вам не кажется, что это форма эскапизма?
Розенбаум: Это форма мудрости. Брать на себя «финальную ответственность» за всё на свете может только сумасшедший или диктатор. Я признаю свое несовершенство. Я «почти» человек. И в этом признании — больше ответственности, чем в любом лозунге.
9. Пожилая учительница из зала: Александр Яковлевич, вы — ленинградец. Что в нынешнем Петербурге вас радует, а что заставляет чувствовать себя «мотыльком в стекле»?
Розенбаум: Радуют люди — они всё те же, с тем же внутренним стержнем. Огорчает… (вздыхает) огорчает то, что мы стали меньше смотреть друг другу в глаза. Всё больше в экраны. В 86-м мы смотрели на собеседника, а не на уведомления.
10. Журналист-международник: Ваша верность Родине сегодня часто интерпретируется как поддержка курса. Вам не обидно, что ваше имя используют в политических шахматах?
Розенбаум: Обижаться — удел слабых. Я не пешка и не ферзь. Я — доска, на которой они играют. Доска остается, когда игроки уходят в буфет. Моя страна — это не курс, это почва. А на почве растут и цветы, и сорняки. Я поливаю цветы.
11. Настя (рефери): (дожимает) И всё-таки, про «ну и пусть». Это смирение или безразличие?
Розенбаум: Это принятие неизбежного с гордо поднятой головой. Когда ты сделал всё, что мог, и результат от тебя не зависит — ты говоришь «ну и пусть». И идешь работать дальше. Это высшая форма достоинства. (Аплодисменты)
12. Завсегдатай канала: Александр Яковлевич, ваш прогноз на следующие 40 лет? Мы встретимся на РИИНГе в 2066-м?
Розенбаум: (смеется) Если медицина дойдет до того, что из меня сделают киборга — я приду! А если серьезно — песни встретятся. Они моложе нас.
13. Студентка: Вы поете «Люблю, почти люблю». Вы боитесь произнести слово «люблю» в полную силу?
Розенбаум: Нет, радость моя. Я просто слишком уважаю это слово, чтобы бросать его на ветер. Любовь — это работа, а не восклицательный знак.
14. Тамара (рефери): Если бы сегодня вам пришлось снова выбирать фамилию для сценария, вы бы остались Розенбаумом или согласились бы на «Розенбаумова» ради спокойной жизни?
Розенбаум: Я бы остался собой. Та буква «В» была нужна вам, чтобы спасти эфир. А мне достаточно своего имени. Оно выдержит любой ветер.
15. Финальный вопрос от Насти: Александр Яковлевич, за эти три дня мы поняли, что вы — человек, который всегда держит удар. Но скажите напоследок: когда наступает то самое «утро» и вы понимаете, что «будет всё как прежде» — где вы берете силы не опустить руки? Что для вас является тем самым «вечным двигателем», который заставляет сорок лет выходить на этот РИНГ и доказывать, что вы еще в строю?
Розенбаум: (пауза, смотрит на свои руки) Силы — в ответственности, Настенька. Врач не может сказать больному: «Знаешь, у меня сегодня депрессия, лечись сам». Артист — тот же врач. Мой «двигатель» — это понимание того, что если я замолчу, в мире станет на одну точку опоры меньше. А я не имею права её убирать. Пока у меня есть голос, а у вас — потребность в правде, мы будем кипятить этот «пустой чайник», пока из него не пойдет пар. И, поверьте мне, этот чай будет самым вкусным в вашей жизни. (Шквал аплодисментов, переходящий в овацию. Зал встает.)
Тамара (рефери): Стоп! Поединок Александра Розенбаума окончен!
Настя (рефери): (с улыбкой сквозь слезы) Это был честный разговор. Без наркоза и без фальши. Спасибо, Доктор.
Тамара: Друзья, 18 февраля 2026 года. Наша история продолжается. Прямо сейчас в закрепленном комментарии открыто голосование:
«Выиграл ли Александр Розенбаум 3-ый раунд?». Ставьте 👍 или 👎 и помните, что каждый ваш «палец» — это шаг артиста к Хрустальному скрипичному ключу!
Настя: Итоги по Александру Розенбауму подведем совсем скоро. Спасибо, что были с нами. РИИНГ-2.0 — здесь говорят по существу.
КУЛУАРЫ РИИНГА-2.0. РОЗЕНБАУМ: МЕЖДУ СКАЛЬПЕЛЕМ И ГИТАРОЙ
Место: Дальняя гримерка ЛенТВ. На столе — нарезанный лимон, крепкий чай и та самая старая папка со сценарием 86-го года.
Участники: Александр Розенбаум, Владимир, Тамара и Настя.
(Александр Яковлевич тяжело опускается в кресло, кладет гитару в кофр и долго смотрит на Владимира.)
Розенбаум: Ну что, Володя… Почти сорок лет, а драйв тот же. Только кости после «Ринга» ноют чуть громче. Ты помнишь, как мы в 86-м тряслись за ту букву «В»? Я тогда думал: если заметят — всё, поеду обратно на скорую клизмы ставить. А ты мне сказал: «Саша, пой Вальс, они на фамилию и не посмотрят». Так и вышло.
Владимир: (улыбается, подливает заварку) Да, Александр… для меня ты всё равно тот Саша. Слушай, я ведь тогда, перед твоим вторым выходом, специально тебя подначивал. Помнишь, я предложил: «Давай выясним у зала, какой Розенбаум им дороже?». Лирик с «Вальсом-бостоном», публицист с «Тюльпаном» или тот самый фольклорный хулиган с «Гоп-стопом»? Зритель тогда разделился почти поровну. А ты сам-то за эти годы определился? Кто ты прежде всего?
Розенбаум: (прищуривается, берет дольку лимона) Знаешь, Володя, зритель всегда хочет кусочек того, что ему сейчас нужнее. Одиноким нужен «Вальс», злым — «Гоп-стоп», раненым — «Тюльпан». А я… я прежде всего врач. Публицистика — это мой диагноз обществу. Лирика — это моя анестезия. А фольклор — это группа крови, без которой всё остальное просто буквы на бумаге. Но если ты спросишь, что мне ближе сегодня, в 2026-м… Наверное, лирика. Хочется тишины. Хочется, чтобы «почти» стало «навсегда». Но страна не дает молчать, черт бы её побрал.
Настя: Александр Яковлевич, а вам не обидно, что для многих вы так и остались «человеком с гитарой из Одессы»? Я видела, как в зале сегодня молоденькие девчонки плакали под «Почти». Они ведь не знают ни про Афган, ни про цензуру 86-го. Для них вы — новый, тонкий, философ. Вам этот «новый образ» не жмет?
Розенбаум: (мягко) Настенька, если девчонки плачут — значит, я еще живой. Это лучшая награда. Пусть не знают про цензуру, дай Бог им никогда про неё не узнать. А образ… Понимаешь, в 86-м я хотел всем всё доказать. С пеной у рта. А сейчас я хочу просто быть услышанным. Это разные вещи. В 70 лет понимаешь, что самый громкий звук — это шепот.
Тамара: Саша, а давай про честность. Ты же видишь, как сейчас всё закручивается. Тебя пытаются сделать «иконой», прибить к стене и водить экскурсии. А ты же живой, ты же колючий. Тебе не страшно, что из тебя сделают парадный портрет, за которым не будет видно того парня в тельняшке?
Розенбаум: (резко выпрямляется) Тамара, чтобы из меня сделать портрет, меня сначала надо убить. А я пока еще очень активно сопротивляюсь. Знаешь, почему я до сих пор выхожу на РИНГ? Потому что здесь я могу получить по морде вопросом. Настоящим, злым. Это держит в тонусе. Как только меня начнут только хвалить — всё, несите простыню, Доктор закончил прием. Я дорожу своим правом быть неудобным.
Владимир: Кстати, про «неудобство». Тот второй «Ринг»… мы ведь тогда сознательно стравили тебя с залом. Хотели посмотреть, как ты выкрутишься. И ты тогда сказал гениальную вещь: «Я не рубль, чтобы всем нравиться, я — скальпель». Сейчас, в 2026-м, ты бы это повторил?
Розенбаум: (смеется, качает головой) Повторил бы, Володя. Только добавил бы: «Скальпель старый, но заточенный идеально». Знаешь, что самое интимное во всём этом? Я ведь каждый раз, выходя на сцену, думаю: а вдруг сегодня не поверят? Вдруг «Вальс» прозвучит как фальшь? И это чувство… оно такое же, как в первый раз под фамилией Розенбаумов. Страх быть ненужным. Наверное, это и есть то, что нас держит.
Настя: Значит, «Почти» — это ваше письмо самому себе в молодость?
Розенбаум: (задумчиво) Пожалуй. Письмо о том, что всё будет как прежде: утро, пустой чайник и надежда. Главное — чтобы чайник был чистым, Настя. Чтобы совесть не пригорела.
Тамара: (кладет руку на плечо Розенбауму) Спасибо, Саша. За то, что не стал «мебелью», как советовал БГ. За то, что Доктор всегда на связи.
Розенбаум: (встает, берет гитару) Ну что, ленинградцы… Пойду я. Дороги занесло, а вызовов еще много. Тамара, за ту букву «В» — еще раз спасибо. Она мне жизнь спасла, а может, и не только мне. Увидимся в субботу на итогах.
🏆 ИТОГИ РИИНГА-2.0: АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ
«ДИАГНОЗ ОТ ВРАЧА ИЛИ МАСКА СЭМЭНА?»
Владимир: (тяжело опирается на стол) Ну что, Александр Яковлевич зашел на РИНГ по-хозяйски. Но, как я и предсказывал, шлейф «Гоп-стопа» и прошлых перевоплощений тянется за ним, как дым от «Беломора». У нас сегодня в комментариях не просто обсуждение, а настоящий консилиум.
Настя: (кивает) Да уж! Зрители разделились на два лагеря. Одни готовы целовать руки «доктору», другие — обвиняют его в профессиональном «переобувании» на лету.
Тамара: (бьет по клавишам, выдавая тревожное стаккато) Давайте к цифрам и фактам. Алексей Михайлов выдал базу, которая заставила многих задуматься. Он не верит в искренность Розенбаума: «Он всегда держал нос по ветру, туда, где бабками пахнет». Алексей припомнил всё: и блатные «песенюшки», и ту историю с песней про Ленина ради приза в санатории. Для него Розенбаум — это артист, который поет то, что выгодно власти или кошельку.
Настя: Жестко! Алексей даже назвал «Гоп-стоп» — истинной душонкой автора. Но тут же в бой вступает Галина Никитинская. Она парирует: «Розенбаум — гениальный автор-исполнитель, с его творчеством мы жили. Это у него никто не отнимет». И добавила сакраментальное: «Еврей! Да! Но побольше бы таких».
Владимир: (усмехается) А наш постоянный поэт-эксперт Александр Петров в этот раз выступил в роли адвоката и прокурора одновременно. В первом комментарии он выдал жесткий «диагноз от врача» всем сбежавшим, набрав 8 лайков. А во втором — решительно защитил Александра Яковлевича: «Не трус он, не хамелеон... Он всех за пояс вас заткнёт!». Петров уверен — Розенбаум твердо стоит на ногах и с властью солидарен искренне.
Тамара: Не забываем про Ирину Глазунову! Она написала, что «сто раз бы нажала», лишь бы он победил. Для неё он прежде всего — врач и человек с большой буквы.
⚖️ ВЕРДИКТ: ВРУЧАТЬ ЛИ ХРУСТАЛЬНЫЙ СКРИПИЧНЫЙ КЛЮЧ?
Настя: Володя, ситуация патовая. С одной стороны — обвинения в «романтизации подонков», с другой — безоговорочная народная преданность.
Тамара: (смотрит на мониторы) Если смотреть на статистику: у Петрова суммарно 11 лайков в поддержку образа «настоящего» Розенбаума. У Алексея Михайлова — всего 2, но каких весомых по аргументации!
Владимир: (выдержав паузу) Мой вердикт таков. Александр Розенбаум — это сложная фигура. Он может быть Сэмом, может быть афганцем, может быть врачом. Но на этом РИНГЕ он доказал одно: он до сих пор вызывает эмоции — от обожания до ненависти. А это и есть признак живого Артиста.
Настя: Так что с Ключом?
Владимир: Вручаем! Но не за «Гоп-стоп». А за то, что в отличие от многих, он остался со своим слушателем здесь, и его «диагноз» (как сказал Петров) оказался созвучен большинству. Хрустальный скрипичный ключ уходит Александру Розенбауму. Пусть он и «врач», который полжизни пел про бандитов, но сегодня он на своем месте.
Настя: (улыбается) Поздравляем Александра Яковлевича!
Тамара: (финальный мощный аккорд) До встречи на РИИНГе-2.0!