Вера сидела на старом бабушкином диване и смотрела на фотографию на стене. Молодая женщина в цветастом платке улыбалась с чёрно-белого снимка — это была бабушка в тридцать лет, ещё до войны. Теперь от неё остались только эта фотография, квартира в хрущёвке и воспоминания.
Бабушки не стало три дня назад. Вера до сих пор не могла в это поверить. Казалось, что вот-вот откроется дверь, и бабушка выйдет из кухни, вытирая руки о передник, и скажет своё обычное: «Верунчик, я пирожков напекла, садись кушать».
Не выйдет. Не скажет. Не напечёт больше пирожков.
Вера провела ладонью по вышитой салфетке на подлокотнике. Бабушка сама вышивала, ещё в молодости. Вера помнила, как в детстве сидела рядом и смотрела на мелькание иголки, а бабушка рассказывала про свою жизнь, про войну, про деда, который не вернулся с фронта.
Звонок в дверь вырвал её из воспоминаний.
На пороге стояла Лена. Младшая сестра, которую Вера не видела почти два года. Лена выглядела как картинка из журнала — дорогое пальто, сумка известного бренда, идеальный маникюр. На лице застыло выражение, которое должно было означать скорбь, но почему-то не означало.
– Привет, – сказала Лена, проходя внутрь. – Я сразу, как узнала, билет взяла. Из Питера утренний рейс, представляешь, какая морока.
Вера молча посторонилась, пропуская сестру в квартиру. Лена прошла по коридору, заглядывая в комнаты, будто оценщик из агентства недвижимости.
– Надо же, ничего не изменилось. Те же обои, тот же ковёр. Бабушка вообще ремонт делала когда-нибудь?
– Она на пенсию жила, Лен. Какой ремонт.
– Ну да, ну да. А кухня какая маленькая, я и забыла. Как она тут вообще существовала?
Вера почувствовала, как внутри поднимается раздражение. Лена не приезжала сюда десять лет. Десять лет. Даже на бабушкино девяностолетие не прилетела, отговорилась работой и маленьким ребёнком. Ребёнку, к слову, тогда было уже восемь, вполне можно было взять в поездку. Но Лене было некогда. У Лены всегда было некогда.
А Вера приезжала каждую неделю. Из своего города три часа на электричке, потом ещё полчаса на автобусе. Привозила продукты, лекарства, оплачивала коммуналку. Когда бабушка сломала шейку бедра, Вера взяла отпуск за свой счёт и два месяца жила здесь, ухаживала, переворачивала, меняла постель. Потом нанимала сиделку, потому что отпуск закончился, а работу терять было нельзя.
Лена за всё это время прислала деньги один раз. Пятнадцать тысяч. Сказала — на сиделку. Сиделка стоила сорок в месяц.
– Кофе будешь? – спросила Вера, хотя меньше всего ей хотелось угощать сестру.
– Давай. Только если нормальный, не этот растворимый.
Вера молча пошла на кухню. Нормального кофе у бабушки отродясь не было, так что пришлось сыпать растворимый.
Лена отхлебнула, поморщилась, но промолчала. Достала из сумки блокнот и ручку — деловито, по-хозяйски.
– Так, давай обсудим. Какое имущество осталось?
– Лен, мы бабушку ещё не похоронили.
– Я знаю, похороны послезавтра. Но практические вопросы тоже надо решать. Я не могу надолго задерживаться, у меня дела в Питере.
Вера посмотрела на сестру и вдруг увидела её совершенно ясно — будто пелена спала с глаз. Перед ней сидела чужая женщина. Родная по крови, но чужая по всему остальному.
– Квартира вот эта, – сказала Вера ровным голосом. – Двухкомнатная, сорок два квадрата. Мебель старая. Сбережений никаких, на книжке три тысячи рублей.
– Всего три тысячи? А пенсия куда девалась?
– На жизнь уходила. На лекарства, на еду, на коммуналку.
– Странно. Ты же ей помогала, говорила.
– Помогала. Но не из бабушкиной пенсии.
Лена постучала ручкой по блокноту.
– Ладно. Значит, квартира. Её надо будет продать и деньги поделить.
– Поделить?
– Ну да. Мы же обе наследницы. Мама наша была единственной дочерью бабушки, а мы — её единственные внучки. Значит, пополам.
Вера отставила чашку. Руки у неё дрожали, но она старалась этого не показывать.
– Лена, ты когда последний раз бабушку видела?
– Какая разница? К чему ты клонишь?
– К тому, что ты не приезжала сюда десять лет. Десять, Лена. Ты не знала, какие лекарства она принимает, в какой поликлинике обслуживается, как зовут её соседку, с которой она дружила сорок лет.
– Я работала! У меня семья! Я не могла сорваться и приехать!
– А я могла? У меня работа хуже твоей? Семьи нет? Я три часа в одну сторону тряслась каждую неделю, Лена. Каждую неделю на протяжении пятнадцати лет.
Лена захлопнула блокнот и откинулась на спинку стула.
– Вера, давай без этих спектаклей. Ты ездила, потому что сама хотела. Тебя никто не заставлял.
– Конечно, не заставлял. Это называется совесть. Может, слышала про такое?
– Хватит меня упрекать! Я не хуже тебя бабушку любила. Просто по-другому проявляла.
– Как? Открыткой на Новый год? Которую ты последние три года даже отправлять перестала?
Лена вскочила, опрокинув чашку. Кофе растёкся по клеёнке, но никто не стал вытирать.
– Наследство бабушки раздели поровну, ты же не одна в семье! – голос сестры звенел от возмущения. – По закону мы равные наследницы! И нечего тут строить из себя великомученицу!
– По закону — да. Но ты знаешь, что бабушка завещание написала?
Лена замерла.
– Какое завещание?
Вера встала, подошла к старому серванту и достала из ящика конверт.
– Вот какое. Заверенное у нотариуса два года назад.
Она протянула документ сестре. Лена выхватила его, пробежала глазами текст, и лицо её побелело.
– Это... это недействительно! Она была старая, не понимала, что делала!
– Бабушка была в ясном уме до последнего дня, и ты бы это знала, если бы хоть раз за эти годы её навестила.
В завещании было написано коротко и ясно: всё имущество, включая квартиру, бабушка оставляла Вере. «Моей внучке Вере, которая была рядом».
– Я это оспорю! – Лена швырнула бумагу на стол. – Наймём юриста, проведём экспертизу! Она была недееспособна, я докажу!
– Попробуй. У нотариуса есть заключение врачей о состоянии бабушки на момент подписания. Она прошла освидетельствование специально — знала, что ты попытаешься оспорить.
Лена открыла рот, но слова застряли в горле. Она смотрела на Веру так, будто видела впервые.
– Ты всё это подстроила, – прошипела она наконец. – Специально к ней ездила, втиралась в доверие, чтобы квартиру получить!
– Лена, когда я начала к ней ездить, ей было семьдесят пять. О каком наследстве я тогда думала? Я думала о том, что она одна, что ей тяжело, что ей нужна помощь. А ты думала о себе. Ты всегда думала только о себе.
Сестра схватила сумку и направилась к двери.
– Мы ещё поговорим об этом! Ты за всё ответишь!
– На похороны придёшь? – спросила Вера ей в спину.
Лена остановилась в дверях.
– Приду. Но только ради бабушки.
– Ради бабушки, – повторила Вера. – Ты и при жизни всё делала ради неё, правда? Поэтому и не приезжала.
Дверь хлопнула так, что с вешалки упала старая бабушкина шляпка — та самая, в которой она ходила в церковь по праздникам.
Вера подняла шляпку, повесила обратно и прижалась лбом к холодной стене. Слёзы наконец полились — те, которые она сдерживала все эти дни.
Похороны прошли тихо. Пришли соседи, несколько бабушкиных подруг из тех, кто ещё был жив, дальние родственники из деревни. Лена стояла в стороне, не подходя к Вере, и сразу после кладбища уехала — даже на поминки не осталась.
Через месяц пришло письмо от адвоката. Лена действительно попыталась оспорить завещание, ссылаясь на возраст бабушки и возможную недееспособность. Суд рассмотрел иск и отклонил — все документы были в порядке, медицинские заключения подтверждали, что бабушка была вменяема.
Вера убрала письмо в ящик и достала старый фотоальбом. На первой странице — они с Леной в детстве, обнявшись, смеются. Две сестры, два родных человека. Куда это всё делось?
Она долго смотрела на снимок, а потом перевернула страницу.
Жизнь продолжалась. Вера сделала в квартире ремонт — небольшой, косметический, но аккуратный. Сохранила бабушкин сервант и старые фотографии на стене, выбросила только совсем ветхую мебель. Повесила новые шторы — светлые, весёлые, какие бабушка всегда хотела, но не могла себе позволить.
По выходным она приходила на кладбище, приносила цветы и сидела на скамейке у оградки, рассказывая бабушке про свои дела. Про работу, про соседей, про то, что яблоня во дворе, которую бабушка помнила саженцем, в этом году дала небывалый урожай.
Про Лену она не упоминала. Да и что было упоминать? Сестра больше не звонила и не писала. Может, это было к лучшему.
Однажды вечером Вера нашла в серванте старую тетрадку. Бабушкин почерк, ровный и чёткий. Это оказался дневник — короткие записи за последние годы жизни.
«Верунчик приезжала, пирогов привезла. Хорошая девочка, вся в мать.»
«Лена не позвонила на праздник. Видно, занята. Ничего, она ведь далеко.»
«Была у нотариуса. Всё оформила на Веру. Так справедливо. Она заслужила.»
И последняя запись, сделанная за неделю до конца:
«Счастливая я. Прожила долгую жизнь, вырастила внучку, которой могу гордиться. Верунчик, если это читаешь — не сердись на Лену. Она не плохая, просто слабая. А ты у меня сильная. Всегда была.»
Вера закрыла тетрадку и долго сидела в тишине. За окном темнело, зажигались фонари. Где-то далеко, в Питере, жила её сестра — чужая женщина с той же фамилией.
А здесь, в этой маленькой квартире, хранилась память. Память о человеке, который любил её по-настоящему. И это было дороже любого наследства.