Тайга в предгорьях Саян. Воздух прозрачен, как хрусталь, и каждый звук в нём разносится на мили. Именно поэтому Игнат, пробираясь по старой звериной тропе, услышал это ещё издалека.
Не рёв. Не рык. А что-то среднее между стоном, скулежом и отчаянным, хриплым ворчанием. Звук, полный такой беспомощной тревоги, что у бывалого охотника, видавшего всякое, сердце ёкнуло. Он притормозил, скинул с плеча берданку и стал слушать, затаив дыхание.
Звук повторился. Ближе. И шёл он не от земли, а словно снизу.
Игнат осторожно, ступая бесшумно, как его дед учил, подобрался к краю небольшой, но глубокой карстовой воронки — «чёртова яма», как звали их местные. Подобные провалы в известняке были нередки, и звери в них попадали.
То, что он увидел, заставило кр..вь отхлынуть от лица.
На самом дне ямы, метрах в пяти-шести вниз, лежала огромная, темно-бурая медведица. Она была р..нена — на боку зияла страшная, рваная р..на, видно, от столкновения с кабаном-секачом или от браконьерской пули. Лапа неестественно вывернута. Она была жива, но её тяжёлое дыхание с хрипом говорило, что конец близок. А у самого края обрыва, на тонком, нависающем карнизе земли, стоял медвежонок. Годовалый, ещё несамостоятельный, пушистый комок страха и решимости. Он, цепляясь коготками, перегибался через край и издавал тот самый звук — не крик, а мольбу, обращённую в пустоту тайги. Он звал на помощь. Не для себя. Для матери.
Игнат замер. Охотничий инстинкт шептал: «Уходи. Она всё равно умр..т. Медвежонок, если выживет, станет шатуном. Проблема». Десятки лет в тайге учили его рациональности и жестокой логике выживания.
Но тут вмешалось что-то другое. Что-то, что он похоронил глубоко после г..бели своего сына много лет назад. Та же беспомощность. То же отчаяние перед лицом несправедливой смерти. Медвежонок смотрел не в яму — он смотрел вокруг, в лес. И в его глазах, тёмных, как спелая черника, была не звериная тупость, а осознанное, детское горе.
«Господи, да что ж это такое…» — прошептал Игнат, снимая шапку и проводя рукой по седым волосам.
Медвежонок, услышав человеческий голос, резко обернулся. Испуг мелькнул в его взгляде, но его тут же затмила та же надежда. Он сделал шаг в сторону человека, потом снова к краю, издав новый, нетерпеливый звук: «Смотри! Помоги!»
Игнат огляделся. Спуститься вниз — верная см..рть. Даже ум..рающая медведица в последнем порыве могла разорвать его. Нужны были верёвки, помощь.
— Ладно, сидень, — тихо сказал он медвежонку, будто тот мог понять. — Сиди тут. Не лезь. Я… я что-нибудь придумаю.
Он оставил свою котомку и ружьё в стороне (символический жест — разоружившись перед чужой бедой) и побежал обратно к своей избушке на берегу горной речушки. Всю дорогу в голове стучало: «Безумие. Чистейшее безумие».
Через три часа он вернулся не один. С ним был его сосед, молодой парень Степан, на чьём лице читалось скептическое недоумение, и их старая, но ещё крепкая лошадь Варвара. На ней — бухта прочного альпинистского троса (редкая роскошь в тайге, досталась от геологов), брезент и аптечка.
— Дядя Игнат, ты уверен? — Степан чесал затылок. — Медведь же. Дикий.
— Не медведь, — хмуро бросил Игнат, разматывая трос. — Мать. И дитя. Всё остальное — потом.
Подойдя к яме, они увидели ту же картину. Медвежонок не ушёл. Он сидел, прижавшись к земле у самого края, и смотрел на них. Не рычал. Просто смотрел. А снизу доносилось тяжёлое, прерывистое дыхание.
План был рискованным до безрассудства. Игнат, как более лёгкий и опытный, спустится на тросе. Степан будет страховать сверху. Задача — закрепить брезент под медведицей, обернуть его вокруг и дать знак, чтобы её вытянули лошадью. Потом — обработать раны, если она жива, и… И что? Оставить? Она всё равно может убить их.
— Сначала вытащим, — сказал Игнат, читая мысли Степана. — Потом видно будет.
Спуск в узкую, сырую яму был подобен погружению в звериное нутро земли. Запах крови, влаги и звериного стресса бил в нос. Медведица, увидев спускающегося человека, попыталась приподняться и зарычать, но из горла вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. Её глаза, маленькие и глубокие, смотрели на Игната без агрессии. Смотрели с тем же тупым, бездонным страданием, что и глаза её детёныша сверху. Она была слишком слаба, чтобы быть опасной.
Работали быстро, молча, скованные адреналином. Осторожно подкатили под неё брезент, стараясь не касаться страшной раны. Она стонала, но не сопротивлялась. Казалось, она понимала. Понимала, что эти двуногие, от которых всегда нужно бежать, сейчас делают что-то иное.
— Тащи! — крикнул Игнат, и Степан, щёлкнув языком, направил Варвару вперёд.
Трос натянулся, брезент захрустел, и огромное, полутонное тело медленно, с скрежетом камней, поползло вверх по отвесной стене. Медвежонок, увидев это, завизжал от восторга и ужаса, забегая по краю.
Когда медведицу вытащили наверх и осторожно опустили на мягкую подстику из елового лапника, Игнат, уже поднявшийся, увидел, что Степан бледен как полотно и держит ружьё наготове.
— Отставить, — приказал старик. — Смотри.
Медвежонок подбежал к матери, тыкаясь мордочкой в её шею, трогая лапой, скуля. Медведица слабо лизнула его, издав короткий, гортанный звук — успокоения. Потом её взгляд нашёл Игната. Она смотла на него долго. И потом… потом она медленно, с титаническим усилием, опустила свою могучую голову на лапы, закрыв глаза. Жест покорности? Благодарности? Истощения? Игнат не знал. Но это был не жест врага.
Они обработали рану, вытащили застрявшие осколки кости (видимо, всё-таки пуля срикошетила), залили всё сп..ртом и стр..птоцидом. Медведица вздрагивала, но не двигалась. Потом Игнат, к изумлению Степана, принёс из котомки свою скудную провизию — кусок сала, немного хлеба, даже банку сгущёнки, которую копиил к чаю. Положил это рядом.
— Теперь, — сказал он Степану, — уходим. Быстро и тихо.
— А они?
— Выживут — их дело. Не выживут — наша совесть чиста.
Они ушли. Игнат в последний раз оглянулся. Медвежонок сидел, прижавшись к боку матери, и смотрел им вслед. А над лесом вставала багровая осенняя луна.
Прошла зима. Суровая, снежная. Игнат часто вспоминал ту яму. Готовился к худшему — к встрече с голодным шатуном, которым мог стать тот медвежонок.
Весной, когда только-только сошёл снег и зажурчали ручьи, Игнат пошёл проверять дальние силки. Возвращаясь по знакомой тропе, он наткнулся на след. Свежий, огромный, медвежий след. Он шёл параллельно тропе, словно сопровождая. Сердце охотника сжалось. Он снял ружьё с предохранителя.
И тут из-за ствола старой кедровой сосны вышла Она. Та самая медведица. Она была худа, шерсть поредела после зимы, но жива. Сильна. И на боку у неё был страшный, но затянувшийся рубец — память о яме и человеческих руках. Рядом с ней, уже почти вполовину её роста, вышагивал тот самый медвежонок. Теперь это был крепкий годовик.
Игнат замер. Он был на мушке. Один выстрел — и, возможно, жизнь. Но он не стрелял.
Медведица остановилась. Она посмотрела на человека. Не враждебно. Пристально. Словно вспоминая. Потом она сделала то, чего Игнат никогда не видел за всю свою жизнь в тайге. Она медленно кивнула своей большой головой. Один раз. Чётко. Почти по-человечески.
Потом она фыркнула, развернулась и, не спеша, пошла вглубь леса. Медвежонок, прежде чем последовать за матерью, тоже остановился. Он поднялся на задние лапы, посмотрел на Игната своими уже умными, тёмными глазами. И тихо, совсем по-детски, фыркнул.
А потом скрылся в зелёной чаще молодой листвы.
Игнат долго стоял, опустив ружьё. Потом сел на пень и, старый, седовласый таёжник, заплакал. Не от страха. От странного, щемящего чувства, которое было сильнее страха. От понимания, что в этом жестоком, безупречном мире тайги, где всё построено на еде и см..рти, нашлась крошечная щель для чего-то другого. Для немого договора. Для памяти. Для благодарности, переданной через взгляд и кивок головы.
С тех пор он больше никогда не брал в руки ружьё, чтобы идти на медведя. А на краю той самой «чёртовой ямы» у него всегда лежала горсть овса или сушёной рыбы — на всякий случай. Просто так. В знак того странного осеннего дня, когда охотник услышал в лесу не зверя, а чужое горе, и когда зверь в ответ научил его не охотиться, а просто — жить. Рядом, но не пересекаясь. Помня, но не вторгаясь. Как и полагается в тайге.