Моя сестра Ольга была мне не просто родным человеком — она была моим тылом. Пока я строил жизнь в другом городе, она оставалась с родителями. А потом в суде, глядя мне прямо в глаза, она назвала меня «равнодушным эгоистом, забывшим отца с матерью». Ее слова отняли у меня не только наследство. Они украли мое прошлое.
Отчетливо помню тот звонок. Три года назад, глубокой ночью. На экране горело имя «Оля». Сердце упало сразу — ночью звонят только с плохими новостями.
— Андрей, папа… — ее голос был сдавленным, чужим. — С папой случилось… инфаркт. Скорую ждем. Мама в истерике.
Я вылетел первым же рейсом. Шестичасовой перелет был самым долгим в моей жизни. В голове стучало: «Успею, должен успеть». Не успел. Отец умер в реанимации, не приходя в сознании. Мама, увидев меня в дверях, просто беззвучно заплакала и уткнулась мне в плечо. А Оля стояла рядом, бледная, вся в себе. Мы обнялись молча. В ее глазах я прочитал ту же мысль, что была у меня: «Теперь только мы вдвоем. Держаться надо вместе».
Мама после похорон словно сломалась. Перестала выходить из дома, почти не ела. Мы с Олей втроем жили в той самой трешке в спальном районе, где выросли. Я взял удаленку, Оля, учительница младших классов, после уроки мчалась домой. Мы варили маме бульон, пытались разговаривать о чем-то постороннем, по вечерам молча смотрели старые семейные фильмы. Казалось, эта беда нас сплотила, как никогда.
Через восемь месяцев маму нашли мертвой в ее кровати. Тихий, во сне, оторвавшийся тромб. Наследство было простым: та самая трешка, вложенная когда-то бабушкой, и скромные сбережения на книжке.
За несколько дней до похорон Оля завела разговор, сидя на кухне за ночным чаем.
— Андрюх, я… я не хочу делить квартиру, — сказала она, не глядя на меня. — Я здесь всю жизнь. Моя школа рядом, друзья, память о них… А ты давно в Москве. У тебя там своя жизнь, карьера. Может, ты… возьмешь деньги? А квартиру оставим мне?
Меня это не обидело. По правде, я даже обрадовался. Мысль о дележке, о возможных спорах казалась кощунственной. Я любил эту квартиру, но она была наполнена теперь таким горем, что жить здесь я бы не смог.
— Конечно, Оль, — легко ответил я. — Давай так и сделаем. Только давай все официально, через нотариуса, чтобы потом никаких вопросов.
Мы договорились, что я пишу отказ от своей доли в ее пользу за компенсацию — половину от рыночной стоимости. Сумма была скромной, но меня все устраивало. Я думал только о том, чтобы поскорее вернуться в свою жизнь, оставить это горе позади, зная, что сестре есть где жить.
И вот день в нотариальной конторе. Я уже с билетом в кармане. Оля была напряжена, но я списывал это на стресс. Нотариус зачитал документы. И когда дело дошло до моего отказа, Оля вдруг тихо, но четко сказала:
— Я передумала. Я не буду платить компенсацию. Мы не договаривались.
Нотариус поднял брови. Я остолбенел.
— Оля, что ты несешь? Мы же все обсудили!
— Ничего мы не обсуждали, — ее голос стал жестким, ледяным. — Ты прилетел, хочешь быстро срубить бабла и смыться. Как всегда. Я с родителями оставалась, а ты в столице баловался. Теперь еще и квартиру хочешь с меня сорвать.
Мир перевернулся. Я смотрел на знакомые черты лица, искажаемые какой-то новой, незнакомой жадностью, и не верил. Это была не моя сестра. Это был кто-то другой.
Нотариус развел руками — гражданский спор. Добро пожаловать в суд.
Следующие полгода стали адом. Наше общее детство, совместные фотографии, воспоминания — все это превратилось в топливо для судебной машины. Ее адвокат, стриженая женщина с безэмоциональным лицом, выстроила стратегию на одном: я — бездушный сын, бросивший родителей.
И вот кульминация. Зал суда. Оля на свидетельском месте. Ее спрашивают о моем участии в жизни родителей в последние годы.
Она глубоко вздыхает, делает вид, что ей тяжело об этом говорить. И выдает, глядя в пространство, будто заученную роль:
— Андрей приезжал раз в два года на пару дней. Звонил редко. Мама плакала, когда вспоминала о нем. Когда отцу стало плохо, ему полчаса не могли дозвониться… Он был всегда занят. Своей карьерой, своей жизнью. Для него родители были обузой.
Во рту пересохло. Это была ложь. Откровенная, циничная, детальная ложь. Я приезжал каждые три-четыре месяца, звонил каждые выходные, отправлял маме деньги на лекарства, о которых Оля «забывала» сказать. У меня были билеты, выписки из банка, скрины переписок. Но слушая ее, я понимал, что все это — просто бумажки. А вот ее слеза (да, она выдавила слезу!), ее дрожащий голос «обиженной дочери» — это и была «правда» в глазах суда.
Судья, пожилая женщина, смотрела на меня с холодным осуждением. В ее взгляде я прочел приговор раньше, чем она его озвучила. «Истец (Ольга) длительное время проживала с родителями, осуществляла за ними уход, в то время как Ответчик (я) проживал отдельно и не оказывал им существенной помощи… Доказательств обратного суду не представлено…»
Мне не досталось ничего. Ни копейки. Суд признал мой вклад «незначительным» на фоне «самоотверженного ухода» сестры.
Я вышел из здания суда, и мир потерял цвета. Предательство любимого человека — это не боль. Это анестезия. Ощущение, что тебя вырезали из реальности. Ты смотришь на знакомые улицы, а они чужие. Потому что та, с кем ты делил на этой улице первое мороженое, кто держал тебя за руку в первом классе, только что убила тебя как брата. Ради трешки в спальном районе. Ради стен, пропитанных памятью о родителях, которых она осквернила своей ложью.
Мы не разговаривали три года. Я сменил номер, вычеркнул ее из всех соцсетей. Я лечился работой, пытался строить отношения, но внутри всегда сидела эта черная дыра, это недоверие ко всем и ко всему.
А потом пришло сообщение на старую почту. От нее.
«Андрей. Я не прошу прощения. Его нет. Но ты должен знать. У меня родилась дочь. Лиза. Когда я впервые посмотрела на нее, я поняла всю чудовищность того, что я сделала. Я представила, что однажды она и ее брат могут из-за какой-то ерунды стать врагами. И мне стало физически плохо. Родители, наверное, смотрят на меня с отвращением. Квартира стала для меня тюрьмой. Я продаю ее. Половину денег хочу отдать тебе. Не как компенсацию. Их нельзя компенсировать. Просто потому, что они твои. Если сможешь — просто подтверди, что прочитал. Оля».
Я не ответил. Не сразу. Деньги пришли через месяц. Я их взял. Не из жадности. А как символ. Как материальное подтверждение того, что наша история, пусть изуродованная и страшная, все же существует. Что мы были братом и сестрой.
Простил ли я ее? Не знаю. Прощение — это не однократное решение. Это путь. Иногда, глядя на фото нас, смеющихся детей в деревне у бабушки, я чувствую, как внутри что-то оттаивает. А иногда, посреди ночи, просыпаюсь от того, что снова слышу ее голос в зале суда. И тогда ненависть накатывает с новой силой.
Но я знаю одно. Она стала матерью. И, кажется, только это дало ей шанс снова стать человеком. А мне… Мне это дало слабую, хрупкую надежду, что наше предательство не перейдет по наследству. Что для ее Лизы слова «брат» и «сестра» будут означать нечто иное.