ПРИЗРАК НА ПРОКАТ

ПРИЗРАК НА ПРОКАТ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ЗВОНОК

Меня разбудил не звонок. Меня разбудило то, что звонок умолк.

Тишина после третьего гудка в три ночи – штука более зловещая, чем самый истеричный крик. Я лежал, уставившись в потолок, который в предрассветной тьме казался низким и влажным, как крышка гроба. По привычке, доведённой до автоматизма за пятнадцать лет в угрозыске, я уже мысленно просканировал возможные варианты: пьяный друг (нет друзей), начальник с авралом (но я сам себе начальник в конторе «Частная безопасность и розыск», которую с натяжкой можно назвать офисом), бандиты, может которые всё ещё хотят мне отомстить (маловероятно, они предпочитают внезапные визиты).

Телефон, старый, потрёпанный Nokia, лежал на тумбочке, как чёрный камень. Экран погас. Я потянулся к нему, и в тот же миг он завибрировал, заставляя дрожать стеклянную поверхность. Незнакомый номер. Городской.

«Ну конечно, – подумал я. – Кто же ещё звонит в три ночи, как не незнакомец».

Я взял трубку.
– Алло.
Тишина в ответ. Но не пустая. Такая тишина, когда на другом конце кто-то есть. Слышно было слабое, прерывистое дыхание. Женское.
– Говорите, – сказал я, уже чувствуя знакомое, гадкое раздражение. Ночные звонки от молчащих идиотов – классика жанра мелких пакостников или совсем уж оторванных от реальности граждан.
– Вы… это вы? – голос. Женский, молодой, но изрядно потрёпанный. В нём дрожали две ноты: надежда и смертельный страх.
– Это я, – ответил я, не понимая, кто я такой по её мнению. – С кем говорю?
– Мне дали ваш номер. Сказали… вы можете помочь. С тем, с чем полиция не поможет. С тем… что не по инструкции.
Я сел на кровати. Ноги сами упёрлись в холодный линолеум. «Не по инструкции». Кодовые слова. Их использовали те, кто знал моё прошлое. Или те, кому это прошлое кем-то было рассказано как страшилка.
– Кто дал номер?
– Не важно. Важно, что он у меня. Меня зовут Алина. Мне нужна помощь. Мой парень… он не мой парень. Он её парень. А она мёртвая.
В голове щёлкнул переключатель. С обывательской истерики на рабочий режим. Пусть и в три ночи.
– Начинайте с начала. Медленно. Кто мёртвый? Кто парень?
Она всхлипнула в трубку, и я представил её: молодая, лет двадцать пять, не больше, сидит в темноте, сжимая телефон мокрыми от слёз пальцами.
– Его бывшая. Катя. Она умерла. Год назад. Попала под машину. А теперь… теперь она вернулась. Она живёт в его квартире. Я её видела.
– Видели призрак? – спросил я без тени насмешки. Просто для уточнения. Я уже слышал такое. Обычно это оказывалось либо шизофренией, либо очень качественным разводом на деньги.
– Не призрак! – в её голосе прорвалась настоящая, дикая злоба. – Она живая! Плоть и кровь! Она ест, спит, смотрит телевизор! Она говорит с ним! Только… только это не она. Понимаете? Это не Катя. Это что-то другое, что на неё похоже. И оно выгнало меня из нашей квартиры. А он… Олег… он этого не видит. Он счастлив, что она «вернулась». Он сошёл с ума. Или… или оно уже и его забрало.

Она замолчала, переведя дух. Я слышал, как стучит её сердце. Или моё.
– Почему полиция не поможет? – спросил я.
– Я пыталась! Ходила к участковому! Он поговорил с Олегом, посмотрел на неё… на это. Сказал, что всё в порядке, документы в порядке, гражданская жена вернулась из долгой командировки. Посоветовал мне к психиатру сходить. А потом… потом этот участковый позвонил мне. Тихо так. И сказал: «Девушка, забудьте. Уезжайте отсюда. Это не ваше дело. Это не наше дело». И бросил трубку. Он… он испугался. Я это почувствовала.
У меня по спине пробежал холодок. Испуганный участковый – это уже серьёзнее испуганной девушки. Участковые – народ видавший, их обычным нервяком не прошибешь.
– Адрес, – сказал я коротко.
Она выпалила улицу и номер дома. Спальный район, «Черемушки». Типичная панелька.
– Олег Сергеев, – продолжила она. – Ему тридцать. Программист. Работает удалённо. Катя – Катерина Романова, была художницей-декоратором. Погибла ровно год и две недели назад. На перекрёстке у метро. Водитель был трезв, Катя сама бросилась под колёса, свидетели есть. Дело закрыли.
– Как выглядит та, что сейчас? – спросил я.
– Как Катя! – в голосе снова паника. – Такая же! Только… только глаза. В глазах пусто. Как у куклы. И она всегда улыбается. Всегда. Даже когда спит, я подглядела, в щель в двери… у неё на губах эта… эта дурацкая улыбочка.

Я записал всё в блокнот, который всегда лежал рядом с кроватью, вместе с «фонариком» – так я ласково называл свой старый, но верный травматический пистолет.
– Ждите моего звонка завтра днём. Не лезьте туда. Не пытайтесь с ним говорить. И… Алина?
– Да?
– Заприте дверь. И не открывайте никому, даже если там буду я или Олег. Поняли?
– Поняла, – прошептала она и повесила трубку.

Я ещё долго сидел в темноте, курил, глядя на красную точку сигареты. «Не по инструкции». Классика. Мёртвые, которые возвращаются не такими. Испуганный участковый. И девушка, у которой в голосе был тот самый надрыв, который не подделать. Я видел таких – тех, кто столкнулся с чем-то, что ломает реальность как сухую ветку.

За окном начинало сереть. Я потушил окурок. Похоже, мой скучный отпуск между дежурствами по охране склада заканчивался. Начиналось что-то другое.

И самое паршивое было то, что в глубине души я чувствовал не страх, а… предвкушение. Чёртову, гнилую искру интереса. Ту самую, что когда-то гнала меня по тёмным подъездам на запах крови и крики. Я думал, что потушил её в себе навсегда. Ан нет. Тлела под золой.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ТЕНЬ ОТ СОЛНЦА

Меня зовут Виктор Стахов. Бывший опер, майор в отставке. Отставка была не почётной, а вынужденной, и висел над ней тот самый шлейф из пыли, крови и невысказанных вопросов, который тянется за каждым, кто слишком долго смотрит в бездну человеческой подлости. Я смотрел. И бездна, кажется, начала подмигивать мне в ответ где-то к концу моего служебного пути.

Случилось это на, казалось бы, рядовом деле. Серийный грабитель, «потрошитель сейфов», как его прозвали в прессе. Ловили мы его полгода. Умный, изворотливый гад. И жестокий. Если попадались хозяева – не стеснялся. Однажды на месте взлома нашли всю семью: отца, мать, сына-подростка. Сидели за столом, будто к ужину собрались. Только все мёртвые. А на столе, вместо хлеба, лежали их вырезанные… ну, в общем, не буду. Я и так до сих пор не могу есть холодец.

Поймали мы его. Вернее, я. На глухой даче, куда он приехал переждать шум. Заход был молниеносным. Он даже не сопротивлялся. Сидел на кухне, пил чай, и смотрел на меня такими спокойными, почти добрыми глазами. А потом сказал: «Здравствуй, Виктор. Я тебя ждал». И назвал меня по имени. Хотя откуда он мог знать?

Дальше – стандартная процедура. Камера, допросы. Он молчал. Только смотрел. И улыбался. А в камере началось… необъяснимое. Надзиратели жаловались на холод, на звуки шепота из пустого угла. Один из следователей, молодой пацан, после ночного допроса попал в психушку с острым психозом. Кричал, что у подследственного «нет тени» при ярком свете.

А потом он просто исчез. Из камеры предварительного заключения, с камерами, с решётками. Как испарился. Нашли только его одежду, аккуратно сложенную на нарах. И на стене, гвоздём, было нацарапано: «До встречи, Виктор».

Расследование провала, естественно, замяли. Списали на халатность, на мистификацию. Меня, как ведущего опера, отправили в бессрочный отпуск, а потом мягко предложили написать рапорт «по состоянию здоровья». Состояние здоровья было одно – я больше не мог это терпеть. Не мог видеть, как реальность дырявится, как правила, по которым я жил, перестают работать. Я ушёл. В частники. В охрану. В забвение.

Но тот случай, и особенно эти глаза и эта улыбка, сидели во мне как заноза. И иногда, в полной тишине, мне казалось, я слышал тот же тихий, уверенный голос: «До встречи, Виктор».

Звонок Алины отозвался во мне именно этим эхо. Не той же историей, нет. Но тем же сортом безумия. Безумия, которое не буйное, а тихое, ползучее, подменяющее собой реальность.

Днём следующего дня я позвонил Алине, мы договорился о встрече в нейтральном месте – в кафешке у метро. Она пришла раньше. Я узнал её сразу: сидела, сжимая стакан с остывшим капучино, взгляд метался по сторонам, как у загнанного зверька. Молодая, симпатичная, но с синяками под глазами и обветренными, обкусанными губами.

– Вы Стахов? – спросила она, когда я подошёл.
– Он самый. Рассказывайте. Но с самого начала. Как вы познакомились с Олегом, что было до… возвращения.

История была банальной. Любовный треугольник, только с трагическим финалом. Алина и Олег работали в одной IT-конторе. Закрутилось. Олег в тот момент уже жил с Катей, но отношения, по его словам, «выдохлись». Он собирался уходить, но не решался. А потом Катя погибла. Олег был раздавлен виной. Алина поддерживала его. Постепенно они сошлись, он переехал к ней, а свою старую квартиру сдал. Всё шло хорошо, пока ровно в годовщину смерти Кати Олег не заявил, что хочет провести этот день один, в старой квартире (квартирантов к тому времени выселили). Алина согласилась.

– Он ушёл вечером, – говорила она, голос ровный, но пальцы мяли бумажную салфетку в труху. – А вернулся утром… другим. Сияющий. Сказал: «Аль, ты не поверишь. Она жива. Катя жива. Она вернулась». Я думала, у него срыв. Но он был абсолютно спокоен. Более того – счастлив. Он собрал вещи и сказал, что возвращается в свою квартиру. К Кате.

– И вы пошли за ним?
– Да! Конечно! Я думала, он сошёл с ума, что там какие-то наркоманы или шантажисты. Я поднялась с ним. Он открыл дверь своим ключом. И в квартире… в квартире была она. Катя. Готовила на кухне завтрак. Надела свой старый халат, который я помнила по фотографиям. Повернулась… и улыбнулась. «О, Алина, – говорит. – Заходи. Кофе будет готов через минуту».

– И что вы сделали?
– Я убежала. – Алина опустила глаза. – Просто развернулась и побежала. Потому что это была она. Такая же. Только… не та. Это сложно объяснить. Как будто смотришь на восковую фигуру, которую сделали по её слепку. Всё один в один, а души нет. А потом… потом я стала следить. Подглядывать. Они живут обычной жизнью. Ходят в магазин, смотрят кино. Он её обнимает, целует. А она… она всегда улыбается. Эта идиотская, застывшая улыбка на лице. Как у клоуна. И глаза… Боже, глаза.

Она замолчала, давясь слезами.
– Вы говорили, что она вас выгнала?
– Не сразу. Я пыталась с ним говорить. Умоляла, кричала. Он меня не слышал. Говорил: «Ты просто ревнуешь к прошлому. Смирись». А потом, неделю назад, я пришла, когда он ушёл за пивом. Дверь была не заперта. Я вошла. Она сидела в гостиной, в кресле, и смотрела в пустоту. Я сказала: «Кто ты? Что тебе от него нужно?» Она медленно повернула голову. И перестала улыбаться. В первый и последний раз. Её лицо стало… пустым. Совершенно пустым. Как маска. И она сказала: «Уйди. Ты мешаешь картине. Он мой. Дом мой. Ты – лишний штрих». Голос был монотонным, без интонаций. Как у синтезатора речи. А потом… потом у неё в глазах что-то мелькнуло. Что-то тёмное, быстрое. И я почувствовала такой приступ страха, такой ледяной ужас, что меня просто вывернуло наизнанку. Я выбежала. Больше не приходила. Но я знаю, она знает, что я слежу. Иногда я вижу её в окне. Она стоит и смотрит прямо на меня, через улицу. И улыбается.

Я записывал, параллельно составляя план. Нужно было посмотреть на эту парочку своими глазами. Поговорить с участковым. И, самое главное, раскопать дело о смерти Катерины Романовой. Сама бросилась под машину – слишком уж чисто для истории с возвращением.

– У вас есть фото Кати? Настоящей.
Алина покопалась в телефоне, показала снимок. Девушка с умными, немного грустными глазами, волнистыми каштановыми волосами. Миловидная, с тонкими чертами лица.
– А той, что сейчас?
– Я пыталась сфотографировать через окно. Получается размыто. Но… вот.
Она показала другой снимок. Качество было отвратительным, но фигура в окне угадывалась. Та же причёска, тот же халат. И смазанное, но узнаваемое лицо с неестественно растянутым в улыбку ртом.

Мурашки пробежали по моим рукам. Сходство было пугающим. Но Алина была права – на фото «замены» было что-то кукольное, неживое.
– Хорошо, – сказал я. – Я берусь. Мои условия: пятьсот в день плюс расходы. Аванс – за три дня. И полное послушание. Вы не предпринимаете ничего без моего слова. Ясно?
Она кивнула, доставая из сумки конверт. Деньги пахли страхом и надеждой.
– Ждите звонка. И помните про дверь.

Проводив её, я заказал ещё кофе и полез в телефон. У меня оставались кое-какие связи. Одним звонком я вышел на архив. Ещё через два часа у меня на почте лежало дело о несчастном случае с Катериной Романовой. Сухо, скучно. Протокол осмотра, показания свидетелей, справка о смерти. Водитель – мужчина 45 лет, в шоке, но трезв. Свидетели – двое, подтверждают: девушка стояла на тротуаре, дождалась зелёного, сделала шаг на проезжую часть, потом внезапно, безо всякой причины, метнулась прямо под колёса грузовичка. Как будто её толкнули. Но вокруг никого не было. Вердикт: она сделал это сама в состоянии аффекта. Мотив – проблемы в личной жизни (со слов Олега Сергеева). Дело закрыто.

Слишком гладко. Слишком быстро. И главное – отсутствовали показания одного ключевого человека. Того самого участкового, который позже испугался. В материалах его фамилия не фигурировала. Значит, он пришёл уже потом, по звонку Алины.

Я нашёл его. Участковый уполномоченный Пётр Ильич Волков. Служил в том районе лет десять. Ни нареканий, ни поощрений. Середнячок. Я позвонил ему на служебный, представился коллегой «из центра» по поводу старого дела. Услышав фамилию «Романова», он замолчал.
– В чём вопрос? – спросил он, и в его голосе я уловил ту же ноту, что и у Алины: напряжение, граничащее со страхом.
– Уточняем некоторые детали по несчастному случаю. Можно встретиться?
Он попытался отказаться, сославшись на занятость. Я надавил, намекнув, что лучше поговорить тет-а-тет, чем через официальный запрос. Он сдался. Мы договорились на вечер, в сквере недалеко от его участка.

Петр Ильич оказался мужчиной лет пятидесяти, с усталым, обвисшим лицом и глазами, в которых читалась постоянная усталость от человеческой глупости. Но когда я завёл разговор о Кате, усталость сменилась настороженностью.
– Дело закрыто, – сказал он, избегая моего взгляда. – Она сама. Что вам ещё нужно?
– Мне нужно понять, почему вы позвонили девушке Алине и посоветовали ей забыть и уехать. Это нестандартная методика работы.
Он побледнел.
– Она вам это сказала? Дура…
– Почему, Пётр Ильич? Что вы увидели в той квартире?
Он закурил, руки дрожали.
– Вы из угрозыска, да? Бывший? – он посмотрел на меня оценивающе. – Значит, видали разное. Но есть вещи… есть вещи, которые в протокол не запишешь. Я зашёл туда по её вызову. Мол, гражданка Романова, считавшаяся погибшей, объявилась. Ну, думаю, или афера какая, или двойник, или просто блажь. Открыл мне парень, Олег. Вроде нормальный. А за ним… она. Вышла.
Он затянулся, дым выдыхал медленно.
– Я её фотографию в деле видел. Так вот, это была она. Один в один. Как близнец. Поздоровалась, улыбнулась. Документы показала – паспорт, медполис, всё на нее, Катерину Романову. Я даже позвонил в ЗАГС, проверил – не числится мёртвой. И там… Словно та история… стёрлась. Или её переписали.
– И что вас насторожило? Улыбка?
– Не только. – Он потушил окурок, раздавив его каблуком. – Она… она не моргала. Пока я там был, минут десять, она ни разу не моргнула. И дышала как-то… редко. Раз в минуту, не чаще. А потом, когда я уходил, я обернулся. Она стояла в дверном проёме и смотрела мне в спину. И в её глазах… понимаете, у нас во дворе был пёс, Белка. Добрый такой. А потом его сбила машина, он выжил, но что-то в голове повредилось. Стал злой, тупой. Смотрел на тебя, и в глазах был не собачий ум, а какая-то пустая, чужая злоба. Так вот у неё были точно такие глаза. В собачьей голове на человеческом теле. Я ночью проснулся от того, что эти глаза под потолком висят. Больше я туда не пойду. И вам не советую. Есть вещи, которые лучше не трогать. Они сами отцепятся, когда насытятся. Или не отцепятся. Но лезть – себе дороже.

Он встал, отряхнул брюки.
– И девушке той скажите – пусть бежит. Пока не поздно. Пока она только его забрала.
– А что она такое, по-вашему?
Участковый вздохнул, посмотрел на потемневшее небо.
– Не знаю. Может, призрак, которому дали плоть. Может, какая тварь из старых сказок, что умеет облик красть. А может, просто очень талантливая и очень больная актриса. Но какая разница? Она здесь. И она не уйдёт. Прощайте.

Он ушёл, оставив меня на скамейке с тяжёлым каменным ощущением в желудке. Участковый не был истериком. Он был практиком, который столкнулся с практическим же сбоем в реальности. И испугался.

Теперь моя очередь было смотреть в глаза этому сбою.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. КУКЛА

Наблюдение – основа любого дела. Я взял свою старую, но надёжную «Тойоту» и отправился в тот самый спальный район. Дом оказался типичной девятиэтажной «панелькой» грязно-бежевого цвета. Квартира Олега – на третьем этаже, угол дома. Удобно для наблюдения: из машины, припаркованной во дворе напротив, было видно два окна – кухни и, судя по занавескам, гостиной.

Я приехал под вечер. Включил диктофон, достал бинокль с хорошей оптикой. Ждать пришлось недолго. В шестом часу в кухне зажёгся свет. Появился Олег. Мужчина среднего роста, в очках, с мягкими, нерешительными чертами лица. Он что-то доставал из холодильника, суетился. Потом в кадре возникла она.

Алина не соврала. Даже через бинокль, на расстоянии, сходство с фотографией было поразительным. Та же стрижка, тот же силуэт. Она стояла рядом с Олегом, положив голову ему на плечо. Он обнял её за талию. Идиллическая картинка. И совершенно сюрреалистическая, если знать подноготную.

Я ждал ту самую улыбку. И она не заставила себя ждать. Когда Олег что-то сказал, она повернула к нему лицо. И её губы растянулись в широкую, неестественно ровную улыбку. Как будто кто-то взял её лицо за края и потянул в стороны. Она не менялась, не играла оттенками – просто была. Как маска. И глаза… глаза смотрели на него, но взгляд был скользящим, расфокусированным. Будто она смотрела не на него, а сквозь него, на что-то другое, что её радовало.

Олег, казалось, этого не замечал. Он говорил, жестикулировал, наклонялся, чтобы её поцеловать. Она подставляла щёку, улыбка не сходила с лица.

Позже они перешли в гостиную, сели на диван, включили телевизор. Она сидела, прижавшись к нему, и смотрела в экран. Улыбка не исчезала. Ни на секунду. Это было самое жуткое. Человеческое лицо не предназначено для того, чтобы часами сохранять одно выражение. Оно устаёт, мышцы дёргаются, взгляд меняется. У неё – нет. Она была как прекрасная, идеально сделанная кукла с механизмом для улыбки.

Я просидел до одиннадцати вечера. Свет в гостиной погас. В спальне, окно которой выходило в другой двор, зажегся. Потом и он погас. Дом затих.

Я уже собирался заводить машину, когда заметил движение в окне кухни. Оно мелькнуло быстро – просто тень за стеклом. Я навёл бинокль. Кухня была тёмной. Но мне показалось, что там кто-то стоит. Неподвижно. Смотрит в темноту двора. Прямо на мою машину.

Я замер. Через секунду на кухне вспыхнул свет. И я увидел её. Она стояла посреди кухни, в одном белье, и смотрела прямо в мой бинокль. Улыбка на её лице была всё той же. Но теперь в ней было что-то издевательское, наглое. Она знала, что я здесь. И наблюдала за наблюдателем.

Потом она медленно подняла руку и помахала мне. Как старому знакомому. И выключила свет.

Кровь стыла в жилах. Это не было случайностью. Она видела меня. Сквозь темноту, сквозь стекло, сквозь расстояние. И показала, что видит.

Я рванул с места, оставив во дворе облако дыма от колёс. Мне нужно было проверить одну вещь. Кладбище.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. ПУСТАЯ МОГИЛА

Кладбище, где была похоронена Катя Романова, находилось на окраине. Старое, заброшенное, с покосившимися оградками и заросшими тропинками. Ночь была лунной, что добавляло месту дешёвого, но эффективного готического шарма. Я, вооружившись фонарём и ломиком (на всякий случай), пробирался между могил, сверяясь с распечаткой из архива. Участок 45, место 12.

Нашёл без труда. Скромный памятник из чёрного гранита с фотографией. Та самая девушка с грустными глазами смотрела на меня со снимка. «Катерина Романова. 1992 – 2022. Спи спокойно, родная».

Земля на могиле выглядела ухоженной, но… свежей. Слишком свежей для года. Как будто её недавно рыхлили. Я осмотрелся. Ни души. Только ветер шелестел сухими ветками. Я воткнул ломик в землю у основания памятника. Он легко вошёл на полметра. Я начал рыть. Не собирался раскапывать всё, но мне нужно было убедиться.

Глубины в метр хватило. Ломик со звоном ударился о твёрдую поверхность. Я расчистил землю руками. Под ней оказался не гроб, а бетонная плита. Неровно залитая, кустарным способом. Я простучал – под ней была пустота. Большая.

Сердце заколотилось чаще. Я вставил ломик в щель между плитой и краем могилы, надавил изо всех сил. Бетон поддался с противным скрежетом. Я отодвинул его достаточно, чтобы просунуть фонарь.

Луч выхватил из темноты пустоту. Небольшое пространство, метр на два. И в нём… ничего. Ни гроба, ни останков, ни одежды. Только на дне валялась смятая полиэтиленовая плёнка и несколько клочков какой-то ткани. Могила была пуста. Её опустошили. Или… или в ней так никто и не был похоронен.

Но смерть-то была зафиксирована! Было тело, была экспертиза! Куда оно делось? Кто и зачем выкопал труп? Или… или труп встал и ушёл сам?

Я закидал землю обратно, поставил плиту на место, стараясь замаскировать следы. Руки дрожали, но не от страха, а от адреналина. Пазл начинал складываться в отвратительную картину. Кто-то (или что-то) украло тело Кати, каким-то образом «оживило» его или создало его подобие, и теперь это подобие жило с её парнем, выдавая себя за неё. С какой целью? Месть? Паразитирование? Или что-то более древнее и непонятное?

Вернувшись в машину, я позвонил Алине. Она ответил с первого гудка.
– Спите?
– Нет. Не могу.
– Слушайте внимательно. Вы говорили, у Кати были родственники?
– Мать. Живёт в Подмосковье, в Люберцах. Они были не очень близки. Катя редко о ней говорила.
– Дайте адрес.
– А что… вы что-то нашли?
– Пока нет. Но могила пуста.
В трубке повисло молчание, полное такого ужаса, что его можно было потрогать.
– Боже…
– Держитесь, Алина. Мы только начинаем.

Мать Кати, Валентина Петровна, жила в хрущёвке на первом этаже. Пожилая женщина с лицом, изборождённым морщинами горя и водки. Она впустила меня, не задавая вопросов, будто ждала, что когда-нибудь кто-то придёт.

Я представился журналистом, пишущим материал о нераскрытых делах (полуправда всегда лучше всего). Услышав имя дочери, она беззвучно заплакала.
– Что ещё там раскрывать? – прошептала она. – Сама под колёса бросилась. Из-за этого… из-за этого Олега. Негодяй.
– Они часто ссорились?
– Катя не жаловалась. Но я видела. Она угасала с ним. Как цветок без солнца. Он её не любил. Цеплялся за неё, как за удобную мебель. А она… она верила, что сможет его растопить. Не смогла.
– Вы видели её после… после случившегося?
Женщина содрогнулась.
– Видела. В морге. Изуродованную… Я её не узнала. Только по родинке на руке опознала. Похоронила. А потом… потом началось.
– Что началось?
– Звонки. По ночам. Молчание в трубку. А однажды я проснулась, а она… она стоит в дверях комнаты. Стоит и смотрит. Целая, невредимая. Улыбается. Я закричала, свет включила – никого. Сон, подумала. Но так три ночи подряд. Потом пришла соседка, гадалка одна. Сказала, что Катя не упокоилась, что её душа привязана к тому парню, что ей нужно «долюбить». Посоветовала поставить в церкви свечку. Я поставила. Звонки прекратились. А через полгода… – она заломила пальцы, – через полгода мне позвонил Олег. Весёлый такой, живой. Говорит: «Валентина Петровна, вы не поверите! Катя жива! Она вернулась!» Я думала, он спятил. Поехала к нему. И… и увидела её. За столом сидела, чай пила. Мою Катюшу. Улыбается. Говорит: «Мама, ты как?» А в глазах… в глазах пустота. Как у куклы. Я упала в обморок. Очнулась – он меня отпаивает. Говорит, это шок, мол, она после аварии, амнезия у неё, но жива, слава Богу. А она стоит в дверях и смотрит. И улыбается. Я собралась и уехала. Больше туда не хожу. Это не моя дочь. Это что-то другое. Оно заняло её место. И оно скоро придёт и за мной. Я чувствую.

Она выпила стакан воды дрожащей рукой.
– Вы не журналист. Вы… вы что-то вроде охотника за привидениями, да?
– Что-то вроде, – кивнул я.
– Тогда убейте это. Убейте, что бы оно ни было. Оно мучает этого мальчика. Оно осквернило память о моей девочке. Оно не должно ходить по земле.

В её словах была простая, чудовищная правда. Это «что-то» действительно не должно было ходить по земле. Но как его убить? Как убить то, что уже было мертво? Или то, что никогда не было живым?

Поблагодарив Валентину Петровну, я уехал. В голове гудело. Призрак? Не-а, слишком материален. Двойник? Слишком идеален копия. Что-то третье… Я вспомнил старинные легенды о «подменышах», о существах, которые крадут облик и жизнь. Но это же сказки!

И тут в памяти всплыло лицо того грабителя, «потрошителя сейфов». Его пустой, добрый взгляд. Его слова: «До встречи, Виктор». Что, если это из той же оперы? Что, если есть некая… субстанция, которая умеет подменять людей? Забирать их облик, их жизнь, их связи? И питаться этим? Эмоциями? Привязанностью? Любовью?

Мысль была безумной. Но не безумнее пустой могилы и куклы с вечной улыбкой.

Нужно было поговорить с Олегом. Наедине. Без её присутствия.

ГЛАВА ПЯТАЯ. РАЗГОВОР С ТЕНЬЮ

Выманить Олега оказалось несложно. Через пару дней наблюдения я установил его режим: каждый вторник и четверг он ходил в спортзал в соседнем торговом центре. С семи до девяти вечера. Она его не сопровождала. Видимо, куклам спортзал был не нужен.

Я подкараулил его в парковке у центра. Когда он, с сумкой через плечо, шёл к своему старенькому хёндаю, я вышел ему навстречу.
– Олег Сергеев?
Он насторожился.
– Да. А вы?
– Виктор Стахов. Частный детектив. Мне нужно поговорить с вами о Катерине Романовой.
Его лицо, и без того бледное, стало совсем белым.
– Что… что о ней? Она дома, всё в порядке.
– Я не о той, что дома. Я о той, что погибла год назад.
Олег отшатнулся, будто я ударил его.
– Вы… вы с Алиной? Она вас наняла? Я же сказал ей, что всё кончено! Катя жива! Она вернулась! Это чудо!
– Чудес не бывает, Олег. Бывают факты. Могила вашей невесты пуста. Тело исчезло.
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В них не было понимания, только паническое отрицание.
– Это ложь! Вы врёте! Кто вы такой вообще?!
– Я тот, кто пытается понять, что за тварь живёт с тобой в квартире и притворяется твоей погибшей невестой.
– Убирайтесь! – он закричал, и в его крике была истерика. – Или я вызову полицию!
– Вызывайте. Может, они наконец заглянут в пустую могилу. Или зададут вопрос, как у человека, год считавшегося мёртвым, оказались все документы на руках, будто ничего не случилось. Интересно, они поверят в «чудо»?
Олег замер. Он был не глуп. Он понимал абсурдность ситуации. Но страх признать эту абсурдность был сильнее.
– Она… она просто потеряла память, – пробормотал он. – Её где-то лечили… а теперь она вернулась. Всё просто.
– Она моргает, Олег? – спросил я тихо. – Она дышит? У неё есть тень?
Он смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Сомнение. Тот самый крошечный червячок сомнения, который, возможно, грыз его все эти месяцы.
– Что вы хотите? – спросил он уже без крика, устало.
– Я хочу поговорить с ней. С ней одной. Без тебя.
– Она не захочет.
– Передай, что я приду завтра днём. И скажи ей, что я знаю про пустую могилу. И про то, что она не моргает.
Олег кивнул, машинально, и побрёл к своей машине, как лунатик.

На следующий день в два часа я стоял у двери квартиры №38. Сердце колотилось, но руки были спокойны. В одной – диктофон в кармане куртки. В другой, в кармане брюк – «фонарик». На всякий случай.

Дверь открыл Олег. Он выглядел ещё более разбитым, чем вчера.
– Она ждёт в гостиной, – сказал он глухо и отошёл в сторону, давая мне пройти.

Квартира была уютной, чистой. Пахло едой и чем-то ещё… сладковатым, химическим. Как в салоне новой машины.

В гостиной, в кресле у окна, сидела она. Катя. На ней было простенькое платье, волосы аккуратно убраны. И на лице – та самая, знакомая мне по наблюдениям, широкая, застывшая улыбка. Глаза смотрели на меня с тупым, безжизненным любопытством.
– Здравствуйте, Виктор, – сказала она. Голос был точной копией голоса с одного короткого голосового сообщения от Кати, которое мне удалось раздобыть. Но интонации были плоскими, без эмоциональных перепадов. – Олег сказал, вы хотите поговорить. О чём?

Я сел на диван напротив, не спуская с неё глаз.
– Давай пропустим светскую часть. Кто ты?
Улыбка на её лице не дрогнула.
– Я Катя. Катерина Романова. Я вернулась домой.
– Ты не Катя. Катя мертва. Её тело выкопали из могилы. Или оно ушло само.
– Мёртвые иногда возвращаются, – сказала она, и её голос вдруг приобрёл странную, вибрирующую глубину. – Если их очень ждут. Если любовь сильна.
– Это не любовь. Это подделка. Ты – подделка. Что тебе нужно от него?
Она медленно наклонила голову.
– Мне нужен дом. Тепло. Забота. Он даёт мне это. И я даю ему… иллюзию. Всем нужны иллюзии, Виктор. Ты разве не живешь ими? Иллюзией, что твоя работа имеет смысл? Иллюзией, что ты можешь что-то исправить?
Меня передёрнуло.
– Ты читаешь мысли?
– Я вижу пустоту. В нём. В тебе. Во всех. Я просто заполняю её. Я делаю его счастливым. Разве это плохо?
– Ты делаешь его сумасшедшим! И ты пугаешь других!
Улыбка на её лице вдруг стала ещё шире, неестественно широко, обнажая ровные, белые зубы.
– Они боятся того, чего не понимают. А когда поймут… будет поздно. Я здесь, чтобы остаться, Виктор.
– Нет, – сказал я, вставая. – Ты здесь, чтобы уйти. Я найду способ тебя выкорчевать.
Её глаза, до этого пустые, вдруг потемнели. Не фигурально, а буквально. Зрачки расширились, поглощая радужную оболочку, пока глаза не стали двумя чёрными, бездонными дырами. Улыбка исчезла. Лицо стало каменной маской.
– Попробуй, – прошипел голос, который уже не был женским. Это был низкий, скрежещущий звук, исходящий из глубины её горла. – Ты всего лишь человек. А я – память. Я – эхо желания. Ты не можешь убить то, чего на самом деле нет. Я – тень от солнца чужого горя. И таких теней много, Виктор. Мы всегда были здесь. Просто теперь нам стало… тесно в темноте.

В комнате резко похолодало. Воздух стал густым, тяжёлым. Я почувствовал на себе давление этого чёрного, бездушного взгляда. Это была не угроза. Это было констатация факта. Как взгляд хищника на добычу, которая уже поймана, просто ещё не знает об этом.
– Олег! – крикнул я.
Олег появился в дверях, бледный, дрожащий. Он смотрел то на неё, то на меня.
– Что… что происходит?
– Выгоняй его, – сказала она, не отводя от меня чёрных глаз. Голос снова стал плоским, кукольным. – Он хочет разлучить нас.
Олег замялся. Я видел борьбу в его глазах. Страх перед ней против страха перед неведомым.
– Всё в порядке, Олег, – сказал я, отступая к двери. – Я сам уйду. Но помни наш разговор. И помни её глаза сейчас. Это не Катя. Это никогда не было Катей.

Я вышел в подъезд, и дверь захлопнулась у меня за спиной. Я прислонился к стене, пытаясь перевести дыхание. Руки дрожали. Не от страха. От ярости. От бессилия. Она была права. Как бороться с тенью? Как убить эхо?

Но я должен был найти способ. Потому что теперь я знал – это было лишь одно существо. Одной тенью стало больше. А значит, где-то есть и другие. И, возможно, то самое, что смотрело на меня глазами грабителя и обещало встречу, было того же рода.

Война только начиналась. И это была война не за жизнь, а за саму реальность. За право не сомневаться, что человек, сидящий напротив тебя, – это человек, а не кукла с чёрными дырами вместо глаз.

Я спустился на улицу, сел в машину и долго сидел, глядя на окно третьего этажа. Там, за стеклом, в уютной квартире, жила ложь, принявшая форму любви. И мне предстояло её разоблачить. Или погибнуть, пытаясь.

Но я был уже не просто бывшим опером. Я стал охотником на призраков. На призраков, которые решили, что им пора выйти из тени.

А это, как известно, самая опасная добыча.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ИГЛА В СТОГЕ СЕНА

После встречи с «Катей» я почувствовал себя так, будто провёл час в морозильной камере с безумцем. Холод был не снаружи, а внутри, въевшийся в кости. Она – было не просто лжецом. Оно было правдой другого сорта, изнанкой реальности, вывернутой наизнанку. И самое мерзкое – в её словах была своя логика. Да, мы все живём иллюзиями. Но мы – живые. А это… это было что-то иное.

Мне нужны были знания. Не полицейские протоколы, а что-то из другой оперы. Я вспомнил о своём старом знакомом, человеке, которого в определённых кругах называли «Антрополог». Его настоящее имя было Лев Матвеевич, и когда-то, лет десять назад, я случайно спас его от разборки с одним наркодилером, которого Лев изучал «в поле» для какой-то безумной диссертации по современным городским культам. Он был этнографом, социологом и коллекционером самых тёмных городских легенд. Мы иногда пересекались: он давал мне контекст для странных дел, я предоставлял ему доступ к архивам и свидетелям. Симбиоз.

Я позвонил ему. Он ответил сонным голосом, но, услышав моё имя, прочистил горло.
– Виктор? Давно не звонил. Сломался очередной мир?
– Лев, мне нужно понять, с чем я имею дело. Мёртвая девушка вернулась к парню. Выглядит один в один. Но она не моргает, не дышит нормально, улыбка как нарисованная. Могила пуста. И она… она говорит, что она «эхо желания», «тень от солнца чужого горя». Знакомые концепты?

На другом конце повисла долгая пауза. Потом я услышал звук зажигалки и глубокую затяжку.
– Приезжай, – коротко сказал Лев. – Это пахнет чем-то очень старым и очень неприятным.

Его квартира была больше похожа на архив, склад и библиотеку одновременно. Книги громоздились до потолка, на полках стояли странные артефакты: высушенные растения в банках, каменные идолы, коллекция масок. Сам Лев, сухощавый мужчина лет пятидесяти с острой бородкой и пронзительными глазами за толстыми стёклами очков, встретил меня в халате поверх пижамы.
– Рассказывай всё. С самого начала. Без пропусков.

Я рассказал. Про Алину, про Олега, про пустую могилу, про диалог. Лев слушал, не перебивая, делая пометки в потрёпанном блокноте. Когда я закончил, он откинулся в кресле и снял очки.
– «Подменыш». «Нежить». «Призрак-подражатель». Вариантов много. Но твоё описание – отсутствие моргания, застывшая мимика, пустые или чёрные глаза, речь о «заполнении пустоты» – это очень точно ложится на один конкретный фольклорный сюжет. Славянский, между прочим. Называли их «навьи» в древности, или «при́житки». Потом, с христианством, стали говорить «бездонные» или «пустые».
– Это… призраки?
– Нет. Призрак – это отпечаток личности. А это – нечто противоположное. Это сущность, которой не хватает личности. Представь сосуд, в котором ничего нет. Абсолютная пустота. Но эта пустота голодна. Она хочет быть наполненной. И она находит людей с сильными, нереализованными желаниями, с незакрытым горем, с душевными дырами. И предлагает себя в качестве заполнителя. Она становится тем, кого они так отчаянно хотят вернуть. Или тем, кого им не хватает. Она не копирует личность идеально – она не может. У неё нет души, нет внутреннего мира. Поэтому она создаёт каркас: внешность, базовые манеры, простейшие реакции. А недостающее заполняет энергией того, кто в неё верит. Парень своим желанием, своей тоской, своей любовью буквально питает эту куклу, делает её более реальной. Это симбиоз паразита и хозяина.
– Но она материальна! Её можно потрогать!
– А почему нет? – Лев развёл руками. – Она черпает силу из эмоций, из памяти, а может, и из чего-то более фундаментального. Наша реальность пластична, Виктор. Особенно на стыках, в местах скопления сильных переживаний. Смерть – самый мощный такой стык. Она создала идеальную точку для вторжения: сильное горе, незакрытые отношения, физическое тело, которое можно… реквизировать. Ты сказал, могила пуста. А что, если тело не украли? Что если оно стало каркасом? Основой для этой… конструкции?

Меня затошнило. Мысль о том, что эта тварь ходит в шкуре настоящей Кати, была невыносима.
– Как её остановить?
– Разорвать связь. Лишить её «пищи». Если парень перестанет в неё верить, перестанет подпитывать её своей эмоциональной энергией, она ослабнет. Но это сложно. Она будет цепляться, манипулировать, возможно, проявит агрессию. Есть и другой способ…
– Какой?
– Уничтожить «якорь». То, что связывает её с этим миром, с этой конкретной формой. Часто это какой-то предмет, связанный с украденной личностью. Или… место её смерти. Ты говорил, она погибла под колёсами?
– Да. На перекрёстке у метро.
– Интересно… – Лев задумался. – Место внезапной, насильственной смерти. Мощный выброс энергии. Идеальные ворота. Нужно проверить это место. И найти «предмет-якорь». Это может быть что угодно: украшение, которое было на ней в момент смерти, кусочек одежды, даже земля с места… Но будь осторожен. Если ты начнёшь копать, она это почувствует. Она защищается. И у неё есть преимущество – она выглядит как человек. В глазах закона ты будешь маньяком, нападающим на несчастную девушку, вернувшуюся с того света.

Я поблагодарил Льва и отправился к месту гибели Кати. Перекрёсток был обычным, оживлённым. Люди спешили по своим делам, не подозревая, что год назад здесь открылась дверь в кошмар. Я постоял на том самом тротуаре, пытаясь почувствовать что-то – холод, тоску, хоть что-то. Ничего. Только выхлопные газы и городской шум.

Но когда я уже собирался уходить, мой взгляд упал на небольшую, полузасохшую берёзку, посаженную в металлическом ограждении у самого бордюра. К её тонкому стволу была привязана ленточка. Чёрная, выцветшая от времени. И на ветке, почти незаметно, висел маленький, фарфоровый колокольчик. Тот самый, что бывает на браслетах. Он был треснутый, грязный.

Меня будто током ударило. В материалах дела была опись вещей погибшей. Среди прочего – «браслет серебряный, с фарфоровым подвесом в виде колокольчика, разбит». Его должны были вернуть родственникам. Но Валентина Петровна ничего про него не говорила. Значит, его, скорее всего, выбросили или потеряли. А этот… этот висит здесь. Как памятник. Или как маяк.

Я огляделся. Никто не обращал на меня внимания. Я быстро, одним движением, сорвал колокольчик с ветки и сунул в карман. Он был ледяным, как кусочек льда.

В тот же миг я почувствовал на себе взгляд. Резкий, колючий. Я обернулся. На противоположной стороне улицы, в толпе, стояла она. Катя. В лёгком летнем платье, хотя на дворе был ноябрь. Она смотрела прямо на меня. И не улыбалась. Её лицо было искажено беззвучной яростью. Она подняла руку и медленно провела пальцем по горлу. Чёткий, недвусмысленный жест.

Потом её снесла толпа, и она исчезла.

У меня похолодели руки. Она знала. Она чувствовала, что я тронул её якорь. Игра в кошки-мышки перешла в открытую фазу.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ПРОВОКАЦИЯ

Колокольчик я отвёз Льву. Тот осмотрел его в лупу, повертел в руках.
– Да, – кивнул он. – На нём есть… остаточное впечатление. Боль, страх, последний всплеск жизни. И… что-то ещё. Чужеродный отпечаток. Это и есть якорь. Но не единственный, я думаю. Их, скорее всего, два. Один привязывает её к месту смерти, к моменту перехода. Второй – к тому, чей облик она украла. Нужно найти какую то личную вещь Кати, что было с ней в последние дни. Что-то, что Олег хранил. Возможно, она сама позаботилась о том, чтобы такой предмет был в доме. Для устойчивости связи.

Нужно было проникнуть в квартиру. Пока Олег и кукла были дома, это было невозможно. Но я вспомнил расписание Олега – спортзал. А кукла, судя по наблюдениям, редко выходила одна. Но, возможно, её можно было выманить.

У меня был план. Рискованный, но другого выбора не было. Я позвонил Алине.
– Тебе нужно позвонить Олегу. Сказать, что ты всё поняла, что смирилась, и хочешь отдать его вещи, которые остались у тебя. Пригласить его завтра днём к себе. Только его. Скажи, что будешь одна.
– Зачем? – испуганно спросила она.
– Чтобы вытащить его из квартиры. А я в это время буду внутри. Искать одну вещь.
– Это опасно! Она там!
– Именно поэтому. Пока Олега нет, она может проявить свою истинную сущность. Или, по крайней мере, я смогу обыскать их спальню.
– А если она тебя…
– Со мной будет «фонарик», – успокоил я её, не совсем уверенный в этом сам. – И кое-что ещё. Решайся, Алина. Иначе твой Олег так и будет жить с этой тварью, пока она не высосет из него всё, и не пойдёт искать следующую жертву. Например тебя.

Молчание. Потом тихий голос:
– Хорошо. Я позвоню.

На следующий день в два часа я снова был у подъезда. На этот раз я был «техником» от интернет-провайдера – в синем комбинезоне, с каской и огромной коробкой с бутафорским оборудованием. Алина должна была позвонить Олегу в два пятнадцать. Я видел, как он вышел из подъезда, сел в машину и уехал. Лицо его было озабоченным, но не несчастным. Он всё ещё верил в свою сказку.

Я подождал пять минут, потом вошёл в подъезд. Соседи, если и видели, не обратили внимания – сантехники, связисты, курьеры сновали тут постоянно. Я поднялся на третий этаж. У меня были отмычки, но дверь оказалась… незапертой. Просто прикрыта. Ловушка? Или кукла была настолько уверена в своей безопасности?

Я толкнул дверь. В квартире пахло тем же сладковатым химическим запахом. Тишина.
– Кто-нибудь дома? – громко спросил я. – Техническая проверка линии!
Ответа не было. Я прошёл в гостиную. Всё было чисто, стерильно. Ни пылинки. Как в музее. Я направился в спальню.

Комната была залита тусклым светом из-за закрытых жалюзи. Большая кровать, два прикроватных столика, шкаф. На одном из столиков лежала книга – сборник стихов Ахматовой. Открытая на странице: «Я научилась просто, мудро жить…» Ирония.

Я начал с комода. Одежда, бельё – всё аккуратно сложено. Ничего странного. Потом шкаф. Там висела одежда. И на верхней полке, в картонной коробке, я нашёл то, что искал. Альбом. Старый, кожаный. Фотоальбом Кати и Олега. Я быстро пролистал его. Улыбки, поездки, счастливые моменты. А на последней странице… лежал конверт. И в нём – прядь волос. Каштановых, длинных. Перевязанная чёрной ленточкой. И записка, написанная женским почерком: «На память. Твоя Катя. Навсегда.»

Волосы. Идеальный личный артефакт. Самый мощный якорь. Я сунул конверт во внутренний карман комбинезона.

– Нашёл то, что искал? – раздался голос прямо у меня за спиной.

Я резко обернулся. Она стояла в дверях. Не улыбалась. Её лицо было абсолютно пустым, как незаполненный холст. Глаза – обычные, но в них плавала та самая чужая, холодная внимательность.
– Должна сказать, твой маскарад довольно жалкий, – сказала она ровным голосом. – И план с девушкой – предсказуемый. Но он всегда возвращается. Он мой.
– Он не вещь, – процедил я, медленно отступая к окну. Рука лежала на «фонарике» в кармане.
– Всё – вещь. Эмоции, воспоминания, привязанности. Всё можно взять, если знать как. Я взяла. И ты мне не помешаешь. Ты всего лишь человек. Шумный, назойливый, но хрупкий.
– А что ты такое? – спросил я, пытаясь выиграть время. – Откуда ты пришла?
Её губы дрогнули, будто пытаясь изобразить улыбку, но не смогли.
– Из тишины. Из того, что между мыслями. Из дыр в мире. Люди создают нас своими желаниями. Своими «если бы» и «вернись». Мы – ответ. Не тот, которого вы ждёте, но единственно возможный. Мы заполняем пустоту. И мы будем заполнять её снова и снова. Пока вы не опустошитесь окончательно.

Она сделала шаг вперёд. В комнате стало холоднее.
– Отдай то, что взял. И уйди. Я позволю тебе уйти. На этот раз.
– А в следующий? – спросил я, пальцами сжимая рукоятку травмата.
– В следующий раз я возьму что-нибудь твоё. Может, твою память о том, кем ты был. Может, твой страх. А может, просто твою жизнь. Она пахнет… интересно. Старой болью и тупым упрямством.

Я выхватил «фонарик». Не целясь, выстрелил ей в грудь. Резиновая пуля со стуком ударилась… и отскочила, упав на пол. Она даже не дрогнула. На её блузке не осталось и следа.
– Милый, – сказала она. – Разве я похожа на что-то, что можно остановить пулей?

Она двинулась на меня. Я отскочил к окну, дернул за шнур жалюзи. Свет ударил в комнату. Она замерла. Он ей явно мешал. Но не останавливал.

Я рванул в сторону двери, но она оказалась там, возникнув из ниоткуда. Я бросился в противоположную сторону, в ванную, захлопнул дверь и щёлкнул замком. Сердце колотилось как бешеное.

– Можно и так, – послышался её голос прямо из-за двери, будто она прильнула к дереву губами. – Но ненадолго.

Я огляделся. Ванная комната. Небольшое окно под потолком, ведущее в вентиляционную шахту. Тесновато, но пролезть можно. Я вскарабкался на раковину, отщёлкнул задвижку, с силой вытолкнул стеклопакет. Холодный воздух ворвался внутрь.

В дверь позади меня раздался удар. Не громкий, но тяжёлый, будто в неё упёрлось бревно. Дерево затрещало.

Я протиснулся в окно, ухватился за край шахты, подтянулся. Было тесно, пахло пылью и сыростью. Я пополз, не разбирая направления, лишь бы подальше. Сзади услышал звук ломающейся двери и тихий, беззвучный вздох ярости.

Я прополз по шахте метров десять, пока не наткнулся на решётку, ведущую в другой подъезд. Выбил её плечом, вывалился в грязный, неосвещённый коридор какого-то технического этажа. Поднялся, отряхнулся. Я был жив. И у меня в кармане лежали волосы Кати и колокольчик.

Но теперь она знала, что я не отступлю. И что у меня есть её якоря.

Война объявлена.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ОЧИЩЕНИЕ ОГНЁМ

Я вернулся ко Льву. Он осмотрел находки и свистнул.
– Волосы… Да, это мощно. Это часть её. Точнее, часть той, чей облик она украла. Колокольчик – связь с моментом смерти. Чтобы разорвать её якорь здесь, нужно уничтожить и то, и другое. Но не просто сжечь. Нужен ритуал. Символическое уничтожение связи.
– Какой ритуал? – спросил я. Я уже был готов на всё.
– Огонь и земля. Очищение и возвращение праху. Нужно сжечь эти предметы на месте её смерти. Пепел закопать там же. И при этом… нужно, чтобы Олег видел. Чтобы он понял, что происходит. Его вера – ключ. Если он увидит уничтожение этих символов и в этот момент осознает правду, связь может разорваться. Кукла потеряет силу, облик начнёт распадаться. Но это опасно. Она будет яростно сопротивляться.
– Она не подпустит нас к Олегу.
– Значит, нужно заманить его самого. Сказать правду. Шокировать. Он уже на грани, я чувствую по твоим рассказам. В нём живёт сомнение. Нужно дать этому сомнению вырваться наружу.

Я позвонил Алине, попросил созвониться с Олегом и передать ему один простой вопрос: «Олег, ты когда-нибудь видел, чтобы Катя плакала? За этот год?»

Пусть он подумает над этим. Плач – одна из самых базовых человеческих реакций. Кукла могла имитировать слёзы, но это были бы просто капли воды. В них не было бы настоящего горя, отчаяния, боли. Если он вспомнит, что никогда не видел её по-настоящему плачущей – это может стать первой трещиной.

План был таков: встреча с Олегом на нейтральной территории. Показ ему доказательств – фотографий пустой могилы, показаний матери, записей нашего разговора. Затем – предложение пойти с нами на перекрёсток, чтобы «освободить Катю по-настоящему». Риск в том, что кукла почувствует угрозу и явится сама. Нам придётся действовать быстро.

Встречу назначили на вечер, в тихом сквере недалеко от его дома. Олег пришёл один. Он выглядел измотанным, постаревшим за несколько дней.
– Что вы хотите? – спросил он без предисловий. – Алина задала мне дурацкий вопрос…
– И? – перебил я. – Ты видел, чтобы она плакала? По-настоящему? Не просто слезинку для виду, а чтобы рыдала, чтобы всхлипывала, чтобы у неё краснел нос?
Олег замер. В его глазах промелькнуло недоумение, а за ним – тень ужаса.
– Она… она сильная. Она не показывает слабость.
– Люди показывают слабость, Олег. Особенно перед теми, кого любят. Особенно после такого кошмара, как «возвращение с того света». А твоя Катя… она вообще показывает какие-нибудь эмоции, кроме улыбки? Злится ли она? Боится ли? Скучает ли по чему-то? Или она просто… присутствует?
Олег молчал. Его руки дрожали. Я видел, как в нём рушится хлипкая защитная стена.
– Я нашёл её могилу, Олег. Она пуста. – Я показал фотографии на телефоне. – Я говорил с её матерью. Та говорит, что то, что живёт с тобой – не её дочь. Я разговаривал с ней. Она называла себя «эхом желания». Ты действительно хочешь жить с эхом? С тенью? Или ты хочешь, наконец, отпустить настоящую Катю и начать жить сам?

Олег закрыл лицо руками. Из-под ладоней вырвался сдавленный стон.
– Я не знаю… Я не знаю ничего больше. Я только хочу, чтобы это прекратилось. Чтобы боль прекратилась.
– Боль прекратится, только когда ты посмотришь правде в глаза, – сказал я твёрдо. – Пойдём со мной. На то место. Мы проведём обряд. Не церковный, а человеческий. Мы вернём Кате её покой. И тебе – твою жизнь.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде была агония потерянного ребёнка. Потом он кивнул.

Мы поехали на перекрёсток. Было уже темно, но фонари и свет фар делали место ярким, почти театральным. Я вынул колокольчик и конверт с волосами. Лев, который пришёл с нами в качестве «консультанта», разложил на бордюре небольшую жаровню-мангал, достал бутылку чистого спирта.
– Это не магия в привычном смысле, – объяснил он тихо. – Это психологический акт. Символическое разрушение связей. Огонь – очищение. Ты должен бросить это в огонь, Олег. И сказать ей – настоящей Кате – что ты прощаешь её, отпускаешь и желаешь покоя.

Олег взял колокольчик. Он смотрел на эту потрёпанную безделушку, и по его лицу текли слёзы. Настоящие, горькие.
– Прости меня, Катя… – прошептал он. – Прости, что не уберёг. Прости, что позволил этому… этому чудовишу занять твоё место. Упокойся. Пожалуйста, упокойся.

Он бросил колокольчик в жаровню, куда Лев уже вылил спирт и поджёг его. Пламя взметнулось синим столбом. Колокольчик треснул, почернел, рассыпался. Потом Олег взял прядь волос. Он прижал её к губам.
– Я всегда буду любить тебя. Но ты мёртва. И я должен позволить тебе быть мёртвой.

Волосы упали в огонь, вспыхнули ярко и быстро сгорели, издавая едкий запах.

В этот момент ветер, до того почти незаметный, взвыл. Фонари на столбах затрепетали и погасли на мгновение, окутав перекрёсток в густую тьму, которую прорезали только фары редких машин. И в этой темноте, на противоположной стороне улицы, мы увидели её.

Она стояла под деревом, без пальто, в том же лёгком платье. Но теперь её облик плыл. Черты лица искажались, будто восковые, тающие от жара. Улыбка сползла, превратившись в оскал. Глаза вспыхнули тусклым, болезненным светом, как у гниющего пня.
– МОЁ… – донёсся до нас голос, но не через уши, а прямо в мозг, скрежещущий и многослойный. – ВЫ ЗАБРАЛИ МОЁ…

Олег вскрикнул и отпрянул. Лев схватил его за плечо.
– Держись! Это она слабеет! Она теряет форму!

Сущность сделала шаг на проезжую часть. Машины, не сбавляя скорости, проносились сквозь неё, будто сквозь дым. Она не обращала на них внимания. Её взгляд был прикован к Олегу.
– ТЫ МОЙ… ТЫ ДАЛ МНЕ СИЛУ… ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЗАБРАТЬ…

– Она права, – сказал Лев быстро. – Твоё сомнение, твой страх – она всё ещё цепляется за них. Олег, ты должен отпустить её полностью. Сказать, что не веришь. Что она – ложь.

Олег, дрожа всем телом, выпрямился. Он посмотрел на эту расплывающуюся, страшную фигуру и закричал. Не от страха, а от ярости, от накопившейся боли:
– Убирайся! Ты не Катя! Ты никогда ею не была! Я не хочу тебя! Я не верю в тебя! УБИРАЙСЯ!

Его слова, подхваченные ветром, казалось, ударили в неё как физическая сила. Сущность замерла, её контуры задрожали, стали прозрачными. Из её груди вырвался звук, похожий на лопнувшую струну. И она начала… рассыпаться. Не исчезать, а именно рассыпаться, как горстка пепла, подхваченная внезапным порывом ветра. Через несколько секунд на асфальте не осталось ничего. Только тень от дерева.

Фонари зажглись снова. На перекрёстке снова зашумело движение. Мир вернулся в нормальное русло.

Олег упал на колени и разрыдался. На этот раз – очищающими, горькими, но человеческими слезами. Алина, которая наблюдала издалека, подбежала и обняла его.

Лев тяжело дышал, вытирая лоб.
– Всё. Связь разорвана. Якоря уничтожены. Вера отозвана. Она исчезла. По крайней мере, эта конкретная форма.

– А что с… телом? – тихо спросил я.
Лев покачал головой.
– Думаю, когда связь прервалась, то, что использовалось как каркас, просто… рассыпалось в прах. Натуральный прах. Его не найти.

Мы отвезли Олега к Алине. Он был в глубоком шоке, но жив. Жив и свободен. Ему потребуются месяцы, а может, и годы терапии, чтобы оправиться. Но теперь у него был шанс.

На прощание Лев взял меня за руку.
– Виктор, ты понимаешь, что это была не единственная? Таких «пустых» может быть много. Они как плесень на сырой стене реальности. Ты потревожил одно гнездо. Другие могли это почувствовать.
– Значит, работа не закончена, – сказал я.
– Нет. Она только началась. Но теперь у тебя есть знания. И… партнёр? – он хитро улыбнулся.
– Партнёр, – кивнул я. – Спасибо, Лев.

Я вышел на холодную ночную улицу. В кармане ждал телефон с десятком пропущенных звонков от начальства склада. Мир «нормальных» проблем не исчез. Но теперь у меня была ещё одна работа. Тихое, тёмное ремесло охотника на пустоту.

Я завёл машину и поехал домой. В голове звучали слова куклы: «Мы всегда были здесь. Просто теперь нам стало тесно в темноте».

Пусть попробуют выйти. Теперь у них есть кто-то, кто встретит их на пороге. С «фонариком» в руке и знанием в голове.

Главное – выжить. Чтобы продолжать охоту. Чтобы свет фар и уличных фонарей никогда не погас над этим городом, оставляя его на съедение тьме и тем, кто жаждет заполнить пустоту чужими жизнями.

Я выжил. И это было главное. Всё остальное – детали предстоящей войны.