Когда я приехал в Джемила, я застал там ветер и солнце (…)
Что это за тишина, та, что царит в пространстве над Джемила? Тишина в Джемила не укладывается в наше привычное представление о ней, мы видим (не вернее ли было бы сказать – мы слышим?), что она отнюдь не однородна, представляя собой не отсутствие звука, а особый звуковой ландшафт:
Крики птиц, сиплый голос флейты с тремя дырочками, топот коз, отдаленное погромыхивание в небе — все эти звуки и создавали ощущение тишины и запустения этих мест.
Но вернемся к нашей первой цитате. Помимо тишины на плато действуют еще два героя – ветер и солнце. Из текста явствует, что именно ветер и солнце помогают путнику, решившемуся на столь долгое путешествие ради визита в мертвый город («ведь это не такой город, куда заезжают по пути»), трансформировать это чувство запустения в нечто большее, «почувствовать всю меру своей общности с уединением и тишиной».
Ветер, как главный участник действа (недаром в честь него назван очерк), выходит на авансцену. Ветер здесь - не просто ветер, а вполне конкретный актор – Ветер в Джемила. И будучи своего рода хранителем этого места, он оказывает яростное сопротивление новоприбывшим. Камю использует персонификацию как стилистический прием: ветер олицетворяется при помощи таких глаголов как «окреп», «заполонил собой», «дул», «налетал», «куролесил», «мел».
Далее пишется: Я все больше приобщался к стихии, во власти которой я был, и наконец слился с ней, смешав свой пульс с мощным и звучным биением вездесущего сердца природы.
И в его (ветра) мимолетных объятиях я, камень среди камней, обретал одиночество колонны или оливкового дерева на фоне летнего неба.
«Неистовое омовение в ветре и солнце» - жестокое причастие к пустынной красоте Джемила. Ветер - это дух, хозяин места, что испытывает на прочность всякого, кто бы ни осмелился ступить в его зачарованные земли. В этом своего рода инициатическом обряде, который здешняя природа свершает над пришедшим извне, есть много сходства с тем сакральным таинством бракосочетания человека с миром, что описан в первом очерке цикла - "Брачный пир в Типаса".
После свирепой, очищающей от бремени человечности борьбы герой послушно наполняется пустотой и тишиной окружающего пространства. Пустынный ландшафт мертвого города поглощает его.
Не могу не вспомнить стихотворение Н. Заболоцкого, некогда подарившее мне сходное ощущение катарсиса и слияния - "В жилищах наших". Привожу отрывок.
Вот мы нашли поляну молодую,
Мы встали в разные углы,
Мы стали тоньше. Головы растут,
И небо приближается навстречу.
Затвердевают мягкие тела,
Блаженно древенеют вены,
И ног проросших больше не поднять,
Не опустить раскинутые руки.
Глаза закрылись, времена отпали,
И солнце ласково коснулось головы.
Человек в течение жизни вынашивает в себе две-три близкие ему идеи, в своем окончательном виде они формируются только с возрастом. Чтобы по-настоящему всмотреться в лик мира, нужно сперва увидеть его «в профиль», а молодым людям это, увы, недоступно. Ведь молодость, если верить Камю, предполагает «животный страх солнцелюбивого существа». Молодые не способны взглянуть в глаза смерти, ни пребывать тет-а-тет с идеей смерти, небытия. Человеку сложно рассуждать о смерти так же, как рассуждать о цветах.
Что такое синее и что можно думать о синем? Вот так же и смерть ставит нас в тупик.
Все мы «знаем», что рано или поздно должны умереть. Но что такое на самом деле это знание? Способен ли человек в действительности уверовать в то, что он смертен, будучи даже неоднократно свидетелем чужих смертей?
Я говорю себе: я должен умереть. Но это ничего не значит, потому что я не в состоянии в это поверить и могу быть лишь свидетелем смерти других.
Герой Камю страстно любит жизнь с ее плотскими удовольствиями. Он жаждет последних, и мысль о том, что некто, чья жизнь продолжится после его смерти, станет наслаждаться ими в отсутствии и вместо него, вызывает у него приступ ревнивой ярости. И тем не менее…
Я хочу до конца нести бремя ясности и смотреть на неотвратимое со всей моей одержимостью, ужасом и ревностью.
«Бремя ясности», что весьма характерно. Ясность как раз и заключается в том, чтобы иметь мужество и дерзость пребывать лицом к лицу с отчетливым сознанием собственной конечности в этом мире под солнцем, - необходимое условие "сознательной смерти".
Создавать людей, умирающих сознательно, — значит уменьшать расстояние, которое нас отделяет от мира, и безрадостно вступать в свершающийся круговорот, сознавая всю пленительность бытия, которое нам суждено навсегда утратить.
Ветер в Джемила - не просто стихия , а символ опустошающей правды, которая очищает от иллюзий и заставляет умирать «сознательно». Он не оставляет путника человеком. Он делает его частью ландшафта.