Семь ноль-ноль.
Я открываю глаза. Не двигаюсь. Веки поднимаю медленно, будто они весят тонну.
Луч света пробивается сквозь щель в шторах. Тонкий, пыльный. Ложится полоской на одеяло. Я смотрю на него и выдыхаю. Выдох, который копился всю неделю.
Суббота.
Три часа. Целых три часа, когда никто ничего от меня не хочет.
Андрей шевелится рядом. Я знаю его движения наизусть: сейчас потянется, потом повернётся посмотреть на меня. Закрываю глаза. Дышу ровно. Притворяюсь спящей.
Он смотрит. Я чувствую его взгляд. Потом кровать скрипит — встаёт. Босые ступни по паркету. Шорох штанов. Дверь открывается. Закрывается.
«Жена отдыхает».
Он так говорит каждую субботу. Я слышала. Вике, по телефону маме. «Мариша спит до десяти, устаёт за неделю, пусть отдохнёт».
И я остаюсь неподвижной.
Не сплю. Смотрю в белый прямоугольник над головой. На трещину в углу. На паутину у люстры, которую надо убрать. На часы с кукушкой — бабушкины, единственное, что осталось от неё.
Семь двенадцать.
Часы тикают. Я не двигаюсь.
Это началось два года назад. Случайно. Проснулась рано и просто не встала. Лежала и думала: сейчас поднимусь — и начнётся. Завтрак. Уборка. Список на холодильнике. «Мам, а где мои носки?» «Марин, ты записала меня к стоматологу?» «Невестка, я вам тут привезла баночки, надо закатать».
И я не встала.
Пролежала час. Потом два. В десять поднялась, улыбнулась, стала Мариной. Женой. Мамой. Невесткой. Хозяйкой. Но те два часа были мои. Только мои.
Теперь я просыпаюсь в семь каждую субботу. Как по будильнику. Организм запомнил: суббота — можно не существовать.
Подушка пахнет лавандой. Я сама купила этот спрей. «Для хорошего сна», написано на флаконе. Сплю я плохо. Но запах люблю.
Под головой — продавленная ямка. Десять лет одна и та же подушка. Надо бы новую. В списке на холодильнике есть пункт: «подушка». Написала год назад. Всё руки не доходят.
Они вечно заняты — мои руки. Режут, моют, гладят, печатают, обнимают, подтирают, держат, несут. Тридцать восемь лет этим рукам. Выглядят на пятьдесят.
Поднимаю правую. Смотрю на неё в полумраке. Тонкие пальцы. Потрескавшаяся кожа на костяшках. Ноготь на указательном сломан — вчера открывала банку.
Опускаю. Не моя. Сейчас не моя. Сейчас я — никто.
Из кухни доносится звяканье. Андрей варит кофе. Шипит чайник. Хлопает дверца холодильника.
Я представляю, как он стоит там. Широкие плечи, залысины на висках, ямочка на подбородке. Сорок два года. Хороший муж. Правда хороший.
Он не бьёт. Не пьёт. Не изменяет. Зарабатывает. Помогает по дому — если попросить. Детей любит. Меня, наверное, тоже.
Так почему я здесь, замерев под одеялом, притворяюсь несуществующей?
Не мёртвой. Несуществующей. Это разное.
Когда ты умираешь — это конец. А я просто ставлю жизнь на паузу. Утренние часы до десяти, когда Марины нет. Не надо готовить, отвечать, решать, улыбаться. Можно замереть и быть никем.
Вика проснулась. Слышу её шаги — тяжёлые, шаркающие. Четырнадцать лет. Возраст, когда мать — это обслуживающий персонал и раздражающий фактор одновременно.
— Пап, а мама ещё спит?
— Спит. Не буди.
— Ну ма-а-ам...
Голос через дверь. Я не дышу.
— Вик, дай маме отдохнуть.
Шаги удаляются. Я выдыхаю.
Отдохнуть.
Он думает, я отдыхаю. Что сплю до десяти, потому что устала. А я смотрю в потолок не мигая и представляю, что меня нет. Не ушла, не сбежала — просто не существую. На эти часы никаких обязанностей. Никаких ролей. Никаких «надо».
Только тиканье часов и луч света на одеяле.
Мама говорила: «Терпи, дочка. Бабы всегда терпят». Свекровь говорит: «Хорошая жена должна всё успевать и не жаловаться». Подруга говорит: «Ты чего ноешь, у тебя же всё есть».
Всё есть.
Муж. Дочь. Квартира. Работа. Здоровье. Даже машина в кредит. Всё есть.
А меня — нет.
Где-то между «встать в шесть» и «лечь в полночь» я потерялась. Между списком дел и списком покупок. Между «мам, где» и «Марин, ты не забыла». Между совещанием и ужином. Между стиркой и глажкой.
Семь тридцать пять.
Ещё два с половиной часа. Целая вечность.
***
Я слышу, как Андрей включает телевизор. Новости. Он всегда смотрит новости по субботам. Потом футбол. Потом, может, съездит к отцу — помочь с дачей.
А я буду здесь. Неподвижная. Невидимая.
Трещина в углу. Паутина. Часы.
Тик-так. Тик-так.
Когда мы познакомились, мне было двадцать два. Студентка, последний курс, экономфак. Андрей — молодой специалист, галстук, портфель, серьёзный взгляд.
Думала: это и есть будущее. Надёжное. Правильное.
Шестнадцать лет брака. Шестнадцать лет «правильного».
Я не жалею. Правда. Просто... устала.
Мама звонит по воскресеньям. «Как дела?» — «Нормально». «Как Андрей?» — «Хорошо». «Как Вика?» — «Растёт». «Ну и слава богу».
Слава богу.
Тамара Петровна приезжает по четвергам. Привозит пирожки, уезжает с замечаниями. «Почему на кухне беспорядок?» «Вика опять в телефоне?» «Андрюша похудел, ты его не кормишь?»
Андрюша. Сорок два года, а для мамы всё ещё Андрюша. А я — «невестка». Не Марина. Невестка.
Шестнадцать лет — и ни разу по имени.
Виски начинают пульсировать. Стоп. Не сейчас. Сейчас — никаких мыслей о свекрови. Сейчас — тишина внутри.
Я закрываю глаза. Снова открываю. Белый прямоугольник над головой никуда не делся.
Знаете, что самое странное? Андрей — не плохой человек. Он правда старается. По-своему. Как умеет.
Когда я болела гриппом в прошлом году, он сам готовил ужин три дня подряд. Сосиски с макаронами. Но готовил.
Когда у Вики был выпускной из началки, он взял отгул. Сидел в актовом зале, снимал на телефон.
Он не монстр. Не тиран. Не козёл, как у соседки Ленки.
Он просто... не видит. Не замечает. Не понимает, что можно устать от того, что у тебя «всё есть».
Восемь десять.
За стеной смеётся Вика. Нашла что-то смешное в телефоне. Или Андрей рассказал анекдот.
Они там. А я здесь.
Между нами — закрытая дверь и мои часы несуществования.
***
Я закрываю глаза и сразу вижу.
Четырнадцать лет назад. Роддом. Палата на двоих, соседка уже выписалась. Вика в прозрачном кювезе. Красная, сморщенная, крошечная. Моя.
Первые сутки я не спала вообще. Смотрела на неё. Боялась. Она такая маленькая. Такая хрупкая. Что если я сделаю что-то не так?
Андрей пришёл с цветами. Розы, белые.
— Ты молодец. Ты справишься.
Справлюсь.
Первый месяц дома. Вика кричит. Днём, ночью, в перерывах между днём и ночью. Колики. Я качаю её на руках, хожу по комнате. Туда-сюда. Туда-сюда. Пол скрипит. Вика кричит.
Подушка на диване — та самая, лавандовая, тогда ещё новая — единственное место, куда я могла положить её на минуту. Пока сама сяду. Пока переведу дух.
Андрей уходит на работу в восемь. Возвращается в семь.
— Как прошёл день?
Я смотрю на него. День? Какой день? Был один бесконечный туман из подгузников, срыгиваний и криков.
— Нормально.
Он кивает. Садится ужинать. Я кормлю Вику грудью и смотрю, как он ест суп, который я варила в промежутках между укачиваниями.
Мама приехала на третью неделю. Посмотрела. Сказала:
— Ты чего такая замученная? Я вас троих вырастила, и ничего.
Ничего.
Тамара Петровна позвонила на второй месяц:
— Как внучка?
— Хорошо. Колики.
— Укропную воду делай. И пеленай туже. Я Андрюшу туго пеленала, он вообще не плакал.
Туго пеленала. Вообще не плакал. Понятно.
Я стою на кухне. Три часа ночи. Вика наконец уснула. Мне надо поспать. Но я не иду в спальню. Сажусь на табуретку и смотрю в окно. Темнота. Ни звука. Руки дрожат.
Это называется счастье, да? Ребёнок. Муж. Семья.
Бутылочка падает со стола. Я не успеваю поймать. Она катится по полу, ударяется о ножку стула. Молоко — сцеженное, три часа назад, пока Вика ненадолго затихла — растекается лужей.
Я смотрю на лужу. Потом сползаю на пол и сижу там. Рядом с молоком. Не плачу. Не кричу. Просто сижу.
Через десять минут встаю. Вытираю. Иду сцеживаться заново.
Потому что надо.
Потом Вике исполнился год. Потом два. Потом четыре. Потом я вышла на работу...
Я открываю глаза. Трещина в углу. Паутина.
Восемь сорок три.
Это был не первый раз, когда я сидела на полу. И не последний.
***
Десять лет назад. Первый день после декрета. Офис. Мониторы, бумаги, гудение принтера. Кондиционер дует прямо на мой стол — я забыла, какой он холодный.
— Ну что, мамочка, как оно?
Это Света, коллега. Улыбается, но в глазах — «на фига ты вернулась».
— Нормально.
— Ребёнок с кем?
— С бабушкой.
С Тамарой Петровной. Она согласилась приезжать из своего района — на другом конце города, полтора часа в один конец. «Пока ты там в своём офисе бумажки перекладываешь, я буду внучку воспитывать». Спасибо, Тамара Петровна.
Я сижу за компьютером. Пароль забыла. Три попытки. Заблокировалась. Звоню в техподдержку. Жду двадцать минут.
Обед. Столовая. Все обсуждают сериал. Я не смотрю сериалы. Мне некогда.
— Марин, ты чего молчишь?
— Задумалась.
Пятый час. Телефон: «Вика температурит. Приезжай». Бегу к начальнику. «Простите, ребёнок заболел». Он смотрит. Понимающе кивает. Но я вижу: «Началось».
В метро. Душно. Тесно. Меня толкают. Сумка сползает с плеча. В голове — Вика, температура, что давать, куда звонить, как совмещать.
Дома свекровь:
— Я дала парацетамол. Где ты была так долго?
Шесть вечера. Не долго.
— В пробке.
— В моё время женщины не работали. Сидели дома, воспитывали детей. И правильно.
В её время. В её время она работала на заводе, между прочим. Трое детей. Муж пил. Она терпела. И заработала гипертонию к пятидесяти, а к шестидесяти — два инфаркта. Но об этом Тамара Петровна не вспоминает. Только о том, как «справлялась».
Вика горячая, щёки красные. Плачет.
— Мама, ты где была?
Я обнимаю её. Маленькая. Четыре года. Нужна ей.
И работе нужна. И Андрею. И свекрови — чтобы было кого критиковать.
Стою у плиты. Разогреваю суп. Вика на руках — не слезает. Андрей вернулся.
— Как день?
— Нормально.
Тамара Петровна собирается:
— Завтра не смогу, у меня давление.
Завтра. Что делать завтра? Садик не примет с температурой. Андрей не может — совещание. Мама далеко. Няня стоит как половина моей зарплаты.
Дышу поверхностно. Часто. Сердце колотится.
— Марин, ты чего бледная?
— Всё нормально.
Нормально. Моё любимое слово. Всё нормально. Всегда нормально.
Ночью я лежу рядом с Викой. Она уснула. Температура спала. Смотрю в темноту.
Завтра — больничный. Позвонить начальнику. Услышать вздох. Потом навёрстывать работу. Потом опять что-то случится.
Это называется «успевать всё».
Тогда я ещё верила, что смогу. Что просто надо правильно организоваться. Списки, планы, тайм-менеджмент. В книжках пишут: «Расставьте приоритеты». Ха.
Мои приоритеты: ребёнок, работа, дом, муж, свекровь, родители. Себя в списке нет.
Забыла вписать.
Я открываю глаза. Девять ноль семь.
Час остался. Меньше часа.
***
Пять лет назад. Тамара Петровна переехала ближе. «Чтобы помогать».
Помогать.
Её помощь выглядит так: приходит без звонка, открывает своим ключом, проверяет холодильник, находит просроченный йогурт, качает головой.
— Невестка, у тебя тут бардак.
Бардак. Три немытые чашки в раковине. После рабочего дня, школы, кружков, ужина, уроков.
Я стою в её гостиной. Она позвала «поговорить». Тёмная мебель, вязаные салфетки, иконы в углу. Пахнет нафталином и пирожками.
— Садись.
Сажусь. Она напротив. Поправляет бусы.
— Марина, я хочу тебе кое-что сказать.
Сейчас начнётся.
— Андрей жалуется.
— На что?
— На то, что ты вечно уставшая. Вечно недовольная. Он говорит, ты почти не улыбаешься.
Не улыбаюсь. Виновата.
— Тамара Петровна, я работаю. Вика. Дом. Времени мало.
— А у меня было много?
Она щурится.
— Я работала на заводе. Трое детей. Муж — не подарок, царствие небесное. И ничего. Справлялась.
Справлялась. Ключевое слово. И теперь пьёт горсть таблеток каждое утро. И не помнит, что вчера было — давление скачет. Но это не в счёт. Это — «возраст». А не цена за «справлялась».
— Женщина должна быть солнцем в доме. Муж приходит — она улыбается. Дети — она терпелива. Гости — она радушна.
Солнцем. Терпелива. Радушна.
— А ты что? Вечно с кислой миной. Андрюша мне звонит, жалуется. Говорит, дома как в казарме.
Андрюша. Жалуется. На меня.
Горло сжимается. Хочется сказать: «А вы знаете, сколько я делаю? Сколько списков, сколько дел, сколько незаметной работы?» Но я молчу.
— Ты послушай, невестка. Я не враг тебе. Просто... соберись. Иначе...
— Иначе что?
Она поджимает губы:
— Мужчины уходят к тем, кто улыбается.
Я встаю. Сжимаю край скатерти.
— Спасибо за пирожки, Тамара Петровна. Мне пора.
На улице — дождь. Бегу к машине. Сажусь. Не завожу. Сижу.
Мужчины уходят к тем, кто улыбается.
Может, и уходят. Может, надо улыбаться. Но откуда взять силы, когда внутри — выжженная земля?
Это было пять лет назад. С тех пор она приезжает каждый четверг. Привозит замечания и забирает остатки моей уверенности.
А потом, два года назад, была та суббота. Первая. Когда я не встала.
Накануне — пятница. Работа допоздна. Отчёт. Вика с тройкой по математике. Андрей недоволен: «Что значит — нет ужина? Я весь день работал». Тамара Петровна позвонила: «Почему не берёшь трубку? Неуважение».
В одиннадцать вечера — душ. В полночь — кровать. Андрей уже спит. Я смотрю вверх, в темноту.
Трещина. Паутина. Часы.
Думаю: завтра суббота. Завтрак. Уборка. Свекровь. Ужин. Проверить уроки. Постирать. Погладить. Позвонить маме. Съездить в магазин.
И сегодня — то же самое. И вчера. И завтра. И послезавтра. И всю жизнь.
Засыпаю в час. Просыпаюсь в семь.
Открываю глаза. И не встаю.
Просто замираю. Смотрю вверх. Андрей встаёт, уходит. Вика ещё спит. Дом тихий.
Я думаю: вот бы так всегда. Вот бы не существовать. Не исчезнуть — а именно не существовать. Чтобы никто ничего не хотел. Никто не ждал. Никто не требовал.
В десять встаю. Улыбаюсь. Готовлю блины.
— Мам, вкусно!
— Марин, отлично выспалась, да? Глаза живые.
Живые. Потому что два часа была никем.
И с тех пор — каждую субботу. Ровно в семь. Открываю глаза. Замираю.
Мой маленький секрет. Моя маленькая пауза от жизни.
Девять тридцать восемь.
Скоро.
***
Шаги.
Не Вики — тяжелее. Андрей.
Дверь открывается.
Я не успеваю закрыть глаза.
Он стоит на пороге. В руках — чашка кофе. Смотрит на меня.
Я неподвижна. Взгляд направлен вверх.
Секунда. Две.
— Ты не спишь?
Не успеваю ответить. Он уже понял.
— Марин... ты что, давно проснулась?
Молчу. Сердце колотится. Поймана.
— Марина.
Он ставит чашку на комод. Садится на край кровати.
— Что происходит?
— Ничего.
— Не ничего. Ты с открытыми глазами. Суббота. Девять сорок. Ты... ты вообще спала?
Дыхание останавливается. Что сказать?
— Да. Немного. Проснулась рано.
— И всё это время просто лежишь?
Он сказал «всё это время». Значит, догадался.
— Андрей...
— Это каждую субботу?
Глаза — непонимающие. Испуганные?
— Я думал, ты отдыхаешь. Спишь.
— Я и отдыхаю.
— Как? Без сна? Глядя в потолок?
Сажусь. Спина к изголовью. Подушка — лавандовая, продавленная, моя — между мной и ним.
— Андрей, это сложно объяснить.
— Попробуй.
Он не злится. Пока не злится. Просто не понимает. Как не понимал шестнадцать лет.
— Я... устаю.
— Знаю. Поэтому и не бужу тебя.
— Не так.
Потираю переносицу. Привычный жест.
— Устаю... от всего. От того, что всем надо. Что всегда надо.
— Кому надо? Что надо?
— Тебе. Вике. Твоей маме. Работе. Всем.
Он молчит. Постукивает пальцами по колену.
— Марин, я же не заставляю тебя...
— Не заставляешь.
Голос срывается.
— Просто... всё время есть что-то. Что я должна. Завтрак. Уборка. Ужин. Уроки. Работа. Твоя мама и её пирожки. Звонки моей маме. Записи к врачам. Покупки. Списки.
— Списки ты сама пишешь.
— Потому что если не напишу — всё развалится!
Тишина. Вика за стеной приглушает звук телефона. Услышала.
— Марин...
Андрей трёт лицо.
— Я не знал, что тебе так... тяжело.
— Я не говорила.
— Почему?
Почему. Хороший вопрос.
— Потому что ты скажешь: «Ну так попроси помощи». Или: «Напиши, что надо сделать, я сделаю». Или: «Тебе нужно отдохнуть».
— И что в этом плохого?
— То, что это не помощь. Это... ещё один список. Ещё одно дело — «объяснить мужу, что надо сделать». Ещё одна задача — «отдохнуть».
Он молчит долго. Я жду.
— То есть ты тут каждую субботу... часами... и притворяешься, что спишь? Чтобы не...
— Чтобы не быть.
— Не быть?
— Не быть женой. Мамой. Невесткой. Работницей. Хозяйкой. Просто... не быть. Несколько часов никем.
Он встаёт. Отходит к окну. Раздвигает шторы. Свет бьёт по глазам — щурюсь.
— Это ненормально, Марин.
— Знаю.
— Надо к врачу. К психологу.
— Может быть.
Он оборачивается:
— Ты понимаешь, как это звучит? «Я представляю, что меня нет». Это... это пугает.
Пугает. Его пугает. А меня — нет. Меня это спасает.
— Андрей, я не хочу исчезнуть. Не хочу уйти. Просто... пауза. Больше ничего.
— Пауза от меня?
— От всего.
Он садится обратно. Ближе. Берёт мою руку. Смотрю на его пальцы — крупные, тёплые. На мои — тонкие, холодные.
— Что я могу сделать?
Что он может. Ничего. Всё. Я не знаю.
— Не знаю.
— Марин...
— Правда не знаю.
Слёзы подступают. Глотаю.
— Я сама не понимаю. Просто... так устала быть нужной. Что хочу хоть иногда быть ненужной. Понимаешь?
Он не понимает. Вижу по глазам. Как можно хотеть быть ненужной?
— Ладно.
Он встаёт.
— Мне надо подумать.
Уходит. Закрывает дверь.
Ложусь обратно. Подушка. Белый потолок. Часы.
Без двадцати десять.
Сегодня утро закончилось раньше.
***
Прошла неделя.
Суббота. Семь утра. Глаза открываются сами.
Андрей рядом. Не спит. Смотрит на меня.
— Привет.
— Привет.
Молчим.
— Вставать будешь? — спрашивает он.
— Не знаю. А ты?
Он садится. Трёт глаза.
— Я всю неделю думал.
— И что надумал?
— Что я идиот.
Неожиданно. Жду продолжения.
— Шестнадцать лет рядом — и не видел. Что ты тонешь. Что списки на холодильнике — это не твоя прихоть, а твоя... система выживания. Что твоя мама права: бабы терпят. Только не должны.
Моя мама. Он запомнил.
— Я не хочу, чтобы ты терпела, Марин.
Сажусь. Смотрю на него. На залысины, на ямочку, на морщины у глаз, которых не было шестнадцать лет назад.
— Я тоже не хочу.
— Тогда... давай что-то менять?
Менять. Что именно? Как? Я не знаю. Он не знает. Но он хотя бы спрашивает.
— Давай.
— И... можешь остаться. Если тебе надо. Только... не с открытыми глазами, ладно? Пугает.
Почти улыбка. Почти.
— Я попробую.
Он уходит на кухню. Слышу — варит кофе. Два раза звякает ложкой. Два.
Два?
Шаги обратно. Дверь открывается. В руках — две чашки.
— Можно... с тобой?
Он садится рядом. Протягивает чашку. Кофе. С молоком. Как я люблю.
Сидим. Молчим. Пьём кофе.
Не вместе-вместе. Но рядом.
Знаете, что странно? Ёрзаю, не знаю, куда деть руки. Эти часы были моими. А теперь — он тут. И кофе. И надо разговаривать. Или не надо?
— Мы можем просто молчать, — говорит он. — Если хочешь.
Откуда он знает?
— Хочу.
Молчим. Часы тикают. Луч света ползёт по одеялу.
Семь двадцать.
Он допивает кофе. Встаёт.
— Пойду Вику бужу. Блинчики будут.
— Ты делаешь блинчики?
— Научусь.
Уходит. Закрывает дверь.
Ложусь. Подушка. Трещина в углу. Паутина.
Но что-то сдвинулось. Не всё. Не сразу. Но что-то.
Вечером Тамара Петровна позвонила. Андрей взял трубку:
— Мам, Марина отдыхает. Да, весь день. Нет, не заболела. Просто — отдыхает. Да, у взрослого человека бывает потребность в отдыхе. Ма, я перезвоню.
Он отключился.
Я смотрела на него и не верила.
— Что?
— Ничего. Спасибо.
— За что?
— За всё.
Он пожал плечами:
— Надо было раньше.
Надо было. Мне тоже — надо было. Сказать. Объяснить. Попросить.
Но я терпела. Потому что бабы терпят.
***
Сейчас — следующая суббота. Вторая после того разговора.
Семь утра. Глаза закрыты. По-настоящему.
Не притворяюсь. Просто — отдыхаю. Час, может два.
Андрей на кухне. Вика смеётся — он что-то рассказывает. Пахнет подгоревшими блинами.
Всё ещё не идеально.
Тамара Петровна приедет в четверг. Привезёт пирожки и поджатые губы. Посмотрит на меня — так, как смотрит. Скажет что-нибудь про «современных жён». Андрей, может, вступится. А может, промолчит. Я пока не знаю.
Вика держит дистанцию. Слышала тот разговор, за стеной. Не спрашивает. Но смотрит иначе. Внимательнее. Или мне кажется.
Работа никуда не делась. Списки тоже. Звонки маме, записи к врачам, покупки, стирка, глажка.
Но я больше не притворяюсь несуществующей.
Или притворяюсь реже.
Подруга написала вчера: «Ну что, как жизнь?»
Я ответила: «Учусь».
Она: «Чему?»
Я: «Не терпеть».
Отношения с Андреем — не прежние. Есть напряжение. Он иногда смотрит на меня — долго, молча. Наверное, всё ещё пугается. Или не понимает до конца. Вчера за ужином сказал: «Ты сегодня улыбалась. Давно не видел». Не знаю, комплимент это или упрёк.
Я иногда ловлю себя на том, что снова составляю списки — уже для него. «Как объяснить мужу», «что сказать свекрови», «как изменить жизнь».
Старые привычки.
Но есть и новое.
Вчера он пришёл домой раньше. Сказал: «Иди прогуляйся. Я с Викой».
Я вышла. Просто вышла. Час. Одна. Без списка покупок. Ноги сами несли медленнее обычного. Некуда было спешить.
Это было... непривычно. И хорошо.
Не знаю, что будет дальше. Не знаю, хватит ли субботнего утра. Или тех часов, когда он говорит: «Я справлюсь».
Но знаю одно.
Замирать с открытыми глазами и представлять пустоту — это не отдых. Это крик. Тихий, невидимый, но крик.
И кто-то наконец услышал.
Только вот — что теперь? Он услышал, а легче мне не стало. Пока не стало. Тамара Петровна всё ещё приезжает. Списки всё ещё висят. Вика всё ещё смотрит в телефон и огрызается. Работа всё ещё требует отчётов.
И я всё ещё просыпаюсь в семь.
Может, это и есть — начало? Когда ничего не изменилось, но ты больше не молчишь?
Впереди много интересного — будьте рядом, подпишитесь!