Недавно мою подругу Юлю зацепила мода на бердвотчинг. Именно от нее я услышала название Талдом (знатоки истории башмаков и любители журавлей давно знают про этот город). Заворожившись звуком «тал-дом», который напоминает хрупкий и упрямый звон фарфоровых колокольчиков, я отправилась в заповедник «Журавлиная родина». Это самый затаенный уголок Московской области (150 км от Москвы и 22 км от города Талдом), чтобы посмотреть на живых журавлей, которых я видела только на рисунках к басне Крылова «Лисица и журавль».
Мы с Юлей вооружились биноклями и фотоаппаратами, резиновыми сапогами, шляпами с большими полями и как настоящие натуралисты отправились на болота. Кстати, бинокли можно не брать, желающим разглядеть журавлей их выдадут в заповеднике. Болота служат традиционным местом гнездования этих необыкновенно изящных больших птиц ростом примерно 120 см и весом около 5 кг.
Каждый год в заповеднике в сентябре открывается «Фестиваль журавля», но и без него там есть чем заняться — круглый год приглашаются все желающие принять участие в учете журавлей. Вас поставят на учетную точку, где можно увидеть сотни журавлиных стай, а потом можно будет пройтись по деревянным настилам вдоль моховых болот с гадюками, сфотографировать высоченную осоку, пойменные луга, сенокосы, кустарниковые болота, словом, весь рай для птиц. А зимой — километры белоснежных полей.
Когда в 1930-е годы развернулась мощная хозяйственная деятельность по осушению болот, под угрозой оказались редкие виды деревьев и растений. Ученые забили тревогу и добились организации заказника — правда, только в 1979 году. Он получил название «Журавлиная родина» от одноименной повести Пришвина, большого любителя этих мест. Лучшее время для визита в «Журавлиную родину» — с конца августа по конец сентября, в это время птицы собираются в огромные стаи и взлетают в небо. Увидеть косяки птиц своими глазами — впечатление, сравнимое с полетом в космос.
Территория Дубненской низменности (куда и входит занимающий 11 тыс. га заповедник) включена в резервный Список водно-болотных угодий международного значения и является ключевой орнитологической территорией России. Там насчитывается 218 видов птиц, из них 38 занесены в Красную книгу Московской области и семь — в Красную книгу России. Весной на лугах останавливается до 8 тыс. гусей, несколько видов уток и куликов, а если посидеть в кустах не один день, можно увидеть даже лебедей и аистов. А зимой прилетают из тундры настоящие полярные совы.
Болота «Журавлиной родины» появились во время таяния ледника, даже сохранились болота с реликтовой ледниковой растительностью. До наших дней дошли остатки древнего ледникового озера, сейчас оно называется Заболотское. Водоем невероятной красоты, особенно когда понимаешь, что ему миллион лет.
Сам город Талдом, несмотря на красивое имя, оказался не таким уж открыточным. Но кому надоели однотипные решения по благоустройству (как мне, например), получат массу удовольствия, прогуливаясь по диким маленьким улочкам Талдома. Можно разглядывать заросшие сиренью солидные купеческие кирпичные дома или бродить вокруг городского озера. Название Талдом считается топонимом, происходит от мордовского корня «тал», что означает «болото», и «дом» — «река». Версия звучит убедительно — город стоит на реке Дубне, а кругом влажные земли.
К концу XIX века Талдом называли обувной столицей Подмосковья. Место возникло еще в XVII веке как торговое село, а статус города получило в 1918 году. Близость к Москве и удобные торговые пути сделали талдомскую обувь востребованной. Здесь обувь не просто производили — ею жили. Башмачное ремесло формировало ритм города, его лексику, шутки и даже походку жителей. Например, слово «выкаблучиваться» появилось именно в Талдоме. Сапожники делились на два типа — кожевенников, тех, кто шил обувь, и каблучников, которые делали каблуки. Понятно, что кожевенники производили основную и сложную работу, но каблуками они не занимались. И когда они приходили покупать каблуки, то каблучники часто заламывали цену, чтоб придать себе важности. Отсюда и пошло понятие «выкаблучиваться» в значении набивать себе цену.
В советское время обувные артели и фабрики стали градообразующими предприятиями, профессия обувщика передавалась из поколения в поколение. Почти в каждой семье кто-то работал на обувке: в раскройном, пошивочном или сборочном цеху. После распада СССР большинство производств закрылось, и башмачное дело, некогда определявшее жизнь города, исчезло. Остались лишь кожевенный завод Taldom Tannery, который выпускает кожу для обувной промышленности, и Ralf Ringer, который то ли уже исчез, то ли на грани вымирания — финансовые и юридические проблемы подкосили бывший обувной гигант.
В милейшем историко-литературном краеведческом музее (он работает в роскошном кирпичном купеческом доме) целый зал посвящен ботинкам, колодкам и каблукам разных времен. Разумеется, в городе есть и памятник сапожнику — симпатичный работяга в длинном фартуке ощупывает сапог на колодке.
Красивый и обновленный собор Архангела Михаила (начало XX века) на площади Карла Маркса (бывшая Торговая) — единственное яркое пятно Талдома.
Это собственно центр города, там сгрудились магазины, симпатичные купеческие дома и пожарная каланча. А местный Арбат — это улица Салтыкова-Щедрина, который родился в 35 км от Талдома, в деревне Спас-Угол.
Перекусить я отправилась в самый известный местный ресторан «Жемчужина», расположенный на берегу большого городского озера (там даже есть пляж). Уселась за столик у воды, выбрала креветки с ароматным соусом, но тут меня выгнали охранники — в ресторане ожидались специальные высокие гости, и обычных посетителей не ждали.
Но все не зря. Я уселась на скамейке в парке Победы грызть яблоко, припрятанное в рюкзаке, и ко мне подсел скособоченный старичок в мятой кепке как из фильмов Киры Муратовой. Скосив глаза на мои итальянские кожаные ботинки и смекнув, что я не местная, он принялся рассказывать городские байки, разумеется, про башмачников. Что в Талдоме, мол, всегда сначала смотрели на обувь, а потом уже в глаза (это я заметила). Что в советское время все в городе носили разную обувь — один башмак из одной партии, а второй — из другой (когда бракованную пару списывали, потому что левый, допустим, был испорчен, то правый нормальный забирали домой. Подобрать потом левый из другой бракованной партии было делом времени). Отец и дед Василия Михайловича тоже делали башмаки на заводе, но сам он уже работал почтальоном, когда люди еще писали друг другу письма. В Талдоме обувь было не купить, она вся уезжала в другие города. «Талдом шлет обувь по стране, а сам ходит в резиновых сапогах», — скрипел старичок. Обувь в Талдоме была документом. По подошве можно было определить цех, по каблуку — стаж, по запаху — смену, и по ботинку было видно, кто ты: ученик, мастер, кладовщик или человек «из испытательного». А директор фабрики зимой всегда ходил в валенках. Свою обувь он знал слишком хорошо, усмехался Василий Михайлович.
Недалеко от Талдома есть деревня Квашёнки. Она так называется потому, что там заквашивали кожу для обуви, чтобы она не портилась при носке. А в деревне Смёнки мяли кожу, чтобы она была мягче. А вот село Вербилки к обуви отношения не имеет. Само слово «Вербилки» означает что-то типа «вербовые заросли», там, где много верб. В этих местах были сырые низины и берега рек, густо поросшие вербой. В 1766 году английский купец Франц Гарднер основал здесь первый в России частный фарфоровый завод и сумел создать посуду, не уступавшую европейской. И самое интересное, что завод до сих пор выпускает фарфор — редкий пример действующего производства с непрерывной историей в 260 лет. Впечатляет.
При заводе есть магазин и музей с экскурсиями. Пожилая экскурсовод в строгом костюме а-ля Коко Шанель и тяжелых черных очках рассказала, что вся продукция поставлялась к императорскому двору, так что завод получил право ставить государственный герб. Это был самый статусный фарфор, сейчас его можно увидеть в Эрмитаже. А в музее при заводе поглядеть на сервизы с цветами и букетами, ампирные сервизы с золоченым орнаментом и советский юбилейный фарфор. Все стили росписи, кроме гербов, перекочевали в СССР, когда завод стал называться Дмитровским фарфоровым и вместо дворцовой посуды появились массовые сервизы, агитационный фарфор и юбилейные изделия. При этом сохранились старые технологии, художники и школа росписи. В позднем СССР придумали серию «ягоды» — это тоже почерк Вербилок. Я купила реплику из 1920-х — революционный квадратный чайник-завод и три подставки под яйцо из очень крутого бисквитного фарфора.
В селе Спас-Угол родовая усадьба Салтыкова-Щедрина не сохранилась, но, чтобы получить о ней представление, можно открыть роман «Пошехонская старина» — она там выведена под именем Малиновец: «Не отличаясь ни красотой, ни удобствами, уже представляла некоторые претензии на то и другое… ». Дальше идут детальные ироничные описания построек. Читать это сплошное филологическое удовольствие, особенно на месте действия.
Современный музей Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина ведет свою историю с 1986 года. Впервые экспозиция открылась в родовой церкви Спаса Преображения (она сохранилась с тех времен), где был крещен будущий писатель. Долгие годы музей собирал предметы, связанные с жизнью семьи Салтыковых, и в 2019-м переселился в новое современное здание, и это настоящее чудо. Надо отдать должное талдомской администрации — она добилась, чтобы на месте усадьбы не просто воссоздали старое имение, а переосмыслили пространство и сделали современный мемориально-литературный музей. Проект стал возможным благодаря премии «Прорыв года», полученной округом в 2017-м. В результате построили дом в стиле хайтек, среди сельских пейзажей он выглядит неожиданно и круто, Салтыков-Щедрин остался бы доволен.
Михаил Пришвин, будучи писателем-натуралистом и краеведом, любил приезжать на заволжские болота. Местность манила писателя медитативной и дикой природой, он даже снимал домик на окраине Талдома. Результатом его исследований башмачной фольклористики стал рассказ «История цивилизации села Талдом» (он же «Башмаки»). Это документальная повесть, где писатель подробно рассказывает о жизни прилежащих к Талдому деревень. Вот, например, картина быта сапожников конца XIX века: «Ремесленники живут в одной квартире человек по шестьдесят. Окно — главное условие производства, и потому у каждого окна помещается по два хозяина. Впереди сидит сам хозяин со своим подручным и мальчиком, дальше, в глубине комнаты, работает за столом на швейной машине жена хозяина, заготовщица. Еще дальше к стене кровать, люлька и девочка-нянька с детьми. И таких семейных углов по два на каждое окно. Кроме хозяев, все остальные спят на полу».
В дневниках Пришвина Талдомщина — это медленные воды, торфяные болота, клюквенные мхи, утренние туманы и длинные сумерки. Если вместо ретрита на випассану приехать в Талдом почитать Пришвина, эффект получится ровно такой же. Талдомские рассказы — настоящая школа медитации, уроки медленного чтения природы. Потом вы примете игру света и пауз, поймаете тишину и заглянете в вечность. Отыщите место, где из хозяина жизни человек превращается в наблюдателя и замедляется. Неказистый край болот, озер, лесных окраин и снежных пустынь, требующий внимательного, вдумчивого рассмотрения — находка для горожанина. И всего-то в 150 км от Москвы.
Фото: Romuald Cisakowski, Andreas Brammer, Alla Khananashvili, Elena Odareeva/ Shutterstock.com / Fotodom, vk.com/museum.klychkova, Elena Odareeva, Наталья Николаева/ Фотобанк Лори
Текст: Ольга Дарфи