Кассирша в цветочном магазине посмотрела на меня. Потом на корзину с розами в моих руках. И снова на меня. В её взгляде было то, что я видела в зеркале уже три года. Усталость. Невидимую, но тяжёлую, как мокрое пальто.
— Опять для мужа? — спросила она, пробивая тридцать пять роз.
— Юбилей, — кивнула я.
— А у вас самой-то когда юбилей?
Я промолчала. Расплатилась. Вышла на ноябрьскую слякоть. Розы были персиковыми, его любимыми. Мои любимые — белые пионы. Он забыл об этом лет семь назад. Или перестал считать нужным помнить.
Дом пахло тёплым пирогом. Я пекла его с пяти утра. Марк обожал яблочную шарлотку. На кухне всё сияло. Полы, плита, хромированный смеситель. Я вытерла его в сотый раз, глядя на своё отражение в блестящей стали. Тридцать восемь лет. Лицо женщины, которая слишком часто улыбается, когда не хочет.
В шесть тридцать зазвучали его ключи в двери. Тот особый звук — два поворота, пауза, третий. Он всегда так открывал.
— Привет, — сказал он, проходя в прихожую мимо. Не посмотрел на цветы в вазе. Не поцеловал. Прошёл в душ.
Я стояла с половником в руке и слушала, как льётся вода. Знаете, как понимаешь, что любовь умерла? Не в момент громкой ссоры. А вот так. Ты стоишь на кухне, а звук душа за стеной кажется тебе громче, чем всё, что этот человек говорил тебе за последний год.
— Юбилей! — Марк вышел, потёртый халат нараспашку. Пахло его дорогим гелем. — Три года как, да?
— Пять, — поправила я тихо.
— Ну пять, три… Главное — вместе! — Он хлопнул меня по плечу, как товарища по команде. Се за стол.
Мы ели. Он говорил о работе. О новом проекте. О том, как его ценит начальство. Я кивала. Подливала чай. Смотрела, как он ест мой пирог и не замечает вкуса. Для него это была просто еда. Как я — просто жена.
Знаете, что самое страшное? Не крик. Тишина после.
— Завтра к маме заедем, — сказал он, отодвигая тарелку. — Ей холодильник нужен новый. Мы купим.
— У нас в этом месяце ипотека, — начала я. — И Лизе куртки…
— Маме нужен холодильник, Алиса! — его голос стал резким, металлическим. — Ты хоть раз о других подумаешь? Не только о себе?
Я посмотрела на свои руки. На маленький шрам от ножа, когда я резала ему овощи для шашлыка, а он торопился к друзьям. На вечную засохшую землю под ногтями — от работы в цветочной. Мои руки. Его маме нужен холодильник.
— Хорошо, — сказала я. — Купим.
Он ушёл смотреть телевизор. Я мыла посуду. За окном плакал ноябрьский дождь. Я плакала вместе с ним. Беззвучно, чтобы не было слышно за шумом воды.
Утром он ушёл, не попрощавшись. Я отвезла детей: Лизу — в школу, Ваню — в садик. Потом поехала в свой магазинчик. «Цветочный уголок у Алисы». Двадцать квадратов счастья, которое я создавала сама.
— Опять синяки под глазами, — сказала Зина, моя соседка и единственный взрослый человек, с которым я говорила по-настоящему. Она принесла мне кофе из соседней булочной. — Он опять?
— Ничего особенного, — я расставляла горшки с новыми хризантемами. — Просто жить стало… тихо.
— Тишина бывает разная, Алис. Есть тишина покоя. А есть — могильная.
Я знала, о какой тишине она. Моя была могильной. Вот уже год. С того дня, как я нашла в его кармане чек из ювелирного. На серьги. Не мне.
Я не спрашивала. Боялась, что тишина разобьётся о крик. А потом будет ещё тише.
В тот вечер Марк задержался. «Совещание». Лиза делала уроки, Ваня рисовал. Я гладила его рубашки. И вдруг его телефон на тумбочке вздрогнул от сообщения. Он забыл его.
Я не хотела смотреть. Честное слово. Но руки сами потянулись. Пароль — дата рождения Лизы. Я ввела.
Одно сообщение. «Завтра в восемь? Соскучился по тебе». И имя отправителя: «К.».
Сердце не забилось чаще. Просто упало куда-то вниз, в ледяную пустоту. Я положила телефон обратно. Догладила рубашку. Аккуратно повесила на плечики.
Затем зашла в нашу спальню. Нашу. Смешно. Последний год он спал ко мне спиной. Я открыла шкаф. Его отдел. Аккуратные стопки, всё по цветам. Я стала проверять карманы. Методично, как робот.
В кармане серого пиджака нашла чек из ресторана. На двоих. Вино, устрицы. Дата — пятница, когда он был «на корпоративе». В кармане другой куртки — обёртку от леденцов. Со вкусом клубники. Я ненавижу клубнику.
А потом — в самом дальнем углу, запасной пояс от брюк — маленький бархатный мешочек. Я вытряхнула его на ладонь. Серьги. Изумрудные капли. Совсем не те, что были в том чеке год назад. Значит, не порвал. Значит, продолжается.
И бумажка. Сложенная вчетверо. Я развернула. Распечатка брони отеля. «Президентский люкс. Две ночи. Для господина Марка С. и спутницы».
Дата — следующая неделя. Мой день рождения.
Я села на пол, прислонившись к шкафу. Не плакала. Смотрела на эти бумажки, разложенные передо мной, как карты гадалки. Карта «Измена». Карта «Ложь». Карта «Ты — дура, которая три года молчала».
Зина позвонила в десять вечера.
— Алло?
— Он уехал? — спросила она без предисловий.
— Да.
— Спускайся. Чай пить будем. И говорить.
У Зины в квартире пахло яблочным пирогом и спокойствием. Она поставила передо мной чашку и положила рядом блокнот и ручку.
— Всё, что знаешь. Пиши. Даты, места, суммы. Всё.
— Зачем? — спросила я тупо.
— Чтобы проснуться, детка. Ты спишь с открытыми глазами уже давно.
Я писала. Чек из ювелирного (год назад). Его частые «совещания» по вечерам. Новые духи от него, которыми я не пользуюсь (я подумала, это для меня, просто он не угадал вкус). Поездка «с друзьями на рыбалку», с которой он вернулся без рыб, но с загаром. Пропажа денег из нашей общей шкатулки (я думала, он взял на машину). Бронь отеля.
Получился целый столбец. Год предательства, аккуратно разложенный по датам.
— Что я сделала не так, Зин? — выдохнула я.
— Ничего, — она потянулась и взяла мою руку. Её ладонь была тёплой и шершавой. — Он просто подлец. И думает, что ты настолько его любишь, что снесёшь всё.
— А я ведь и правда любила…
— В прошедшем времени — правильно. Теперь слушай сюда. У тебя есть три дня.
Она объяснила план. Простой, как всё гениальное. Не сцены, не слёзы, не попытки «вернуть». А тихая, методичная работа.
На следующий день я пошла к юристу. Милая женщина лет пятидесяти, взгляд умный и усталый.
— Имущество? — спросила она, просматривая мои бумажки.
— Квартира в ипотеке, взята в браке. Машина его. Мой магазин — я открыла его на деньги от продажи бабушкиной дачи, это моё?
— Да, если есть документы, что деньги были ваши личные. Это ваше личное имущество, не делится. Квартира — делится. Дети?
— С мной. Он их почти не видит.
— Хорошо. Собирайте доказательства измены. Чем больше — тем лучше для раздела. Он обеспечивает семью?
— Он зарабатывает втрое больше. Но деньги… я часто не знаю, куда они уходят.
Юрист хмыкнула.
— Собирайте всё. Чеки, переписки, если сможете. И… готовьтесь психологически. Он не отдаст ничего просто так.
Я вышла от неё с чеком на предоплату и каменным комом внутри. Я шла по улице и думала: вот сейчас развернусь, пойду домой, спрячу эти бумаги и буду жить как жила. Тихо. Удобно. Могильно.
Но ноги сами понесли меня в цветочный. Моё место. Где пахло землёй, жизнью и моим потом.
Я работала до вечера, составляя букеты для свадеб. Для чьих-то «дней на всю жизнь». Мои руки знали каждое движение. А голова составляла другой план. Не свадебный.
Марк вернулся в одиннадцать. Весёлый, с лёгким запахом вина.
— Алёсь, есть поесть? — крикнул он из прихожей.
Я вышла, вытирая руки об фартук. Смотрела, как он снимает туфли. Дорогие, итальянские. Я копила на них полгода, продавая букеты сверх плана.
— Есть, — сказала я. Голос не дрогнул. — Пойдём на кухню. Надо поговорить.
Он прошёл, на ходу проверяя телефон. Ухмыльнулся чьему-то сообщению. Се за стол.
— Я знаю про «К.», — сказала я просто. Без предисловий. — Знаю про серьги, про рестораны, про отель на мой день рождения.
Он замер. Потом медленно поднял на меня глаза. Не было ни паники, ни стыда. Было раздражение.
— Ты что, в моём телефоне лазила? — он сказал это так, будто это было самое ужасное преступление. Гораздо хуже его собственного.
— Да.
— И что? — он откинулся на стуле, сложив руки на груди. — Ну есть. Что ты собираешься делать? Ревновать? Скандалить? Устраивать истерику?
Я посмотрела на него. На этого красивого, уверенного в себе мужчину, который тридцать минут назад целовал другую женщину. Который считал меня фоном, частью интерьера.
— Нет, — сказала я тихо. — Я собираюсь развестись.
Он рассмеялся. Искренне, громко.
— Ты? Развестись? — он вытер слезу улыбки. — Алис, ты же не уйдёшь. Ты меня любишь! Ты без меня — никто. Твоя цветочная лавчонка? Она же еле-еле сводит концы с концами. Где ты будешь жить? С детьми куда? К маме? — Он говорил это с такой твёрдой уверенностью, с таким презрением, что у меня даже дыхание перехватило.
Он встал, подошёл ко мне, взял за подбородок. Его пальцы были холодными.
— Успокойся. Просто забудь. Мама правда хочет холодильник, давай в выходные съездим…
Я отвела его руку.
— Выходные у меня заняты. Я буду искать адвоката.
Его лицо изменилось. Уверенность дрогнула, сменилась злостью.
— Ты совсем сдурела? Детей хочешь без отца оставить? Квартиру хочешь продать? Ты понимаешь, во что ввязываешься?!
— Да. Понимаю.
Он швырнул стул об пол. Звякнула посуда в шкафу.
— ХОРОШЕЕ! — закричал он. — Играй в свою дурацкую независимость! Через неделю придёшь ползать и просить прощения! Ты НИЧЕГО без меня не сможешь!
Он хлопнул дверью. Уехал. Наверное, к ней. К «К.».
Я опустилась на стул. Руки тряслись. Я сжала их в кулаки. Не помогло. Потом взяла телефон и позвонила Зине.
— Всё? — спросила она.
— Всё.
— Молодец. Теперь самое трудное: не сломаться.
Самое трудное началось на следующий день. Не он — его отсутствие было облегчением. А дети.
Лиза, моя умная восьмилетняя девочка, смотрела на меня за завтраком огромными глазами.
— Папа ночевал не дома?
— У него дела, — соврала я.
— Он нас разлюбил?
Мир рухнул. Не от его крика, а от этого тихого детского вопроса. Я обняла её, прижала к себе.
— Нет, солнышко. Он… он просто забыл, как любить правильно. Это не твоя вина. Никогда не думай так.
Но это была только первая волна. Вторая пришла от его матери. Галина Петровна.
Она ворвалась без звонка в обед, когда я одна была дома.
— Что ты натворила?! — её голос резанул воздух, как нож. — Марк вчера ночевал у меня! Рыдал! Говорит, ты его выгнала из-за какой-то дурочки-любовницы! Да ты с ума сошла! Мужчина — он всегда мужчина! Терпеть надо!
Я стояла, прислонившись к прихожей, и слушала. Слушала, как она кричала, что я неблагодарная, что он столько на меня потратил, что я разрушаю семью.
— Он изменял мне, Галина Петровна, — сказала я, когда она сделала паузу, чтобы перевести дух.
— Ну и что?! — она выпрямилась. — Главное — чтобы домой приходил! Детям папа есть! А ты вместо того, чтобы собой заняться, в его телефон лазишь! Сама виновата! Распустилась!
В тот момент я поняла всё. Всю систему, в которой жила. Где я была вещью, обслуживающим персоналом, фоном. Где мои чувства, моя боль были «истерикой». А его предательство — «мужской слабостью».
— Выйдите, пожалуйста, — сказала я очень тихо.
— Что?!
— Выйдите из моего дома. Сейчас.
Она побледнела от злости, что её не слушаются. Но вышла, хлопнув дверью так, что слетела картина.
Третья волна была финансовой. На следующее утро я обнаружила, что с нашей общей карты сняты почти все деньги. Осталось семь тысяч рублей. На продукты, на детей, на жизнь.
Я сидела на кухне с этой пластиковой карточкой и думала, как мне сказать Лизе, что куртку купить не получится. Что Ване придётся донашивать прошлогодние ботинки.
А потом взяла телефон и позвонила в банк. Узнала, что могу подать заявление о разделе счетов. Это займёт время. Но это можно сделать.
Потом пошла в свой магазин. Открыла сейф. Там лежали деньги, которые я откладывала понемногу три года. На «чёрный день». Двадцать семь тысяч. Не богатство. Но на первое время хватит.
И начала работать. Как сумасшедшая. Я брала заказы на оформление любых мероприятий. Корпоративы, дни рождения, даже похороны. Не спала ночами, составляя букеты. Мои руки покрылись царапинами и засохли от земли, но я чувствовала каждую ранку как доказательство. Я существую. Я работаю. Я могу.
Через неделю пришёл Марк. Не один. С адвокатом. Солидным мужчиной в дорогом костюме.
— Алиса, давай без эмоций, — начал Марк. Он снова был уверен в себе. Адвокат рядом придавал ему вес. — Я готов быть великодушным. Магазин твой — забирай. Но дети остаются со мной. У меня стабильный доход, квартира. Ты же сама понимаешь…
— Дети остаются со мной, — перебила я. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.
— Суд примет во внимание финансовое положение, — вступил адвокат. — Ваш доход… нестабилен. Вы можете остаться без жилья.
— Квартира в ипотеке, взята в браке, — сказала я. — Она является совместной собственностью. Я имею право на половину. И на алименты.
Они переглянулись. Мой ответ, видимо, их удивил.
— Ты где это вычитала? В интернете? — усмехнулся Марк.
— У юриста, — ответила я. — И у меня тоже есть адвокат. И есть доказательства твоих измен. И трат семейных денег на другую женщину. Чеки из ювелирного, бронь отеля. Всё.
Лицо Марка исказилось. Он вскочил.
— Ты шантажируешь?!
— Нет, — я тоже встала. Мы стояли друг напротив друга в моей же гостиной. Но что-то изменилось. Пол больше не шатался подо мной. — Я защищаю себя и своих детей. Если ты хочешь войну — будет война. Но тогда все твои коллеги, твоя мама, твои друзья узнают, как ты на самом деле «любил» свою семью. И суд узнает.
Адвокат положил руку ему на плечо.
— Марк, может, обсудим цивилизованно?
Торг продолжался два часа. Они пытались давить, запугивать, играть на моей любви к детям. Но я была не той Алисой, которая неделю назад молча ревела на кухне. Я была женщиной, у которой за спиной стояла Зина с её бухгалтерским умом, юрист с папкой документов и моя собственная ярость, холодная и тихая.
Мы разошлись, не договорившись. Но я знала — он уже не уверен. В его глазах был страх. Не потерять меня — он уже потерял. А потерять лицо. Репутацию. Деньги.
Суд был назначен через месяц. Этот месяц я жила на грани. Деньги таяли. Работы было много, но платили не сразу. Дети спрашивали про папу. Я отвечала честно, но без злобы: папа нас любит, но мы с ним не можем больше жить вместе.
И вот суд. Маленький кабинет, запах пыли и закона. Марк пришёл с мамой. Галина Петровна бросала на меня злые взгляды. Я — одна. Но я чувствовала за своей спиной всех женщин, которые проходили через это. Их тихую силу.
Судья, женщина лет пятидесяти, просматривала документы. Слушала аргументы. Мой адвокат положил на стол папку с доказательствами измен. Чек из ювелирного. Распечатку брони.
— Это что ещё? — прошипел Марк.
— Доказательства того, что вы тратили совместные деньги на внебрачные связи, уважаемый суд, — чётко сказал мой адвокат. — Что косвенно подтверждает и факт нарушения супружеской верности.
Галина Петровна ахнула. Марк побледнел. Он не ожидал, что я дойду до этого.
Суд длился три часа. В итоге — дети оставались со мной. Квартира подлежала разделу — либо он выкупал мою долю, либо мы продавали и делили деньги. Магазин оставался моим. Алименты — 33% от его дохода.
Когда судья объявила решение, Марк смотрел на меня, не веря. Он ждал, что я сломаюсь. Ждал, что приползу, попрошу прощения. А вместо этого получил решение суда и папку с доказательствами своей лжи.
Мы вышли из здания. Накрапывал дождь. Он подошёл ко мне.
— Довольна? — спросил он. Голос был пустым.
— Нет, — ответила я. — Я не хотела этого. Ты сам всё решил. Своими руками.
Он отвернулся и пошёл. К маме. К своему новому холодильнику. К жизни, в которой я больше не была фоном.
Прошёл месяц. Тот самый месяц из заголовка.
Я сняла маленькую, но светлую квартиру недалеко от школы. Первый этаж, чтобы можно было магазинчик тут же сделать. Дети привыкали. Ваня спрашивал про папу реже. Лиза однажды ночью пришла ко мне в кровать, и мы просидели так до утра, молча обнявшись.
А сегодня утром я выглянула в окно, собираясь вести детей в школу. И увидела его.
Марк стоял под моими окнами. Под холодным ноябрьским дождём. В руках у него были цветы. Огромный букет персиковых роз. Моих, любимых? Нет. Своих, любимых.
Он выглядел жалко. Помятый, небритый. Видно, что месяц он прожил не очень хорошо. Мама, наверное, надоела. Любовница «К.» — оказалась не такой уж понимающей, когда речь зашла о деньгах и алиментах.
Я вышла, под зонтик. Дети остались в квартире.
— Алиса, — он сказал моё имя, и в его голосе была та самая нотка, которую он раньше использовал, когда что-то мне нужно было. — Я… Я был дурак. Я всё понял.
Я молчала. Смотрела на него.
— Я так больше не могу. Без тебя, без детей… Вернись. Давай попробуем с начала. Я всё исправлю. — Он протянул цветы.
Я не взяла.
— Марк, — сказала я. — Ты помнишь, что ты мне сказал месяц назад? «Ты же не уйдёшь. Ты меня любишь».
— Я был слепой! — он сделал шаг вперёд, но я отступила.
— Нет. Ты был прав. Я тебя любила. Но ты убил эту любовь. По капле. Каждым равнодушным взглядом. Каждой ложью. Ты не заметил, как она умерла.
Он стоял, и цветы в его руках безвольно опустились. Розы, которые он никогда не запомнил, что я не люблю.
— И что теперь? — прошептал он.
— А теперь живём дальше. Ты — своей жизнью. Я — своей. И детей воспитываем вместе. Но порознь.
Я развернулась и пошла назад, в подъезд. В свою новую, неидеальную, трудную, но СВОЮ жизнь. Не оглядываясь.
Дождь усилился. Он всё ещё стоял там, под окнами. С цветами, которые уже никто не ждал.
А я поднималась по лестнице, держа за руки Лизу и Ваню. И думала только об одном: завтра надо будет завезти в магазин свежих белых пионов. Сезон скоро.
Жду ваши мысли в комментариях! Не забывайте ставить лайки и подписываться — это лучшая мотивация для меня!
