– Ну это же моя мама, – голос Сергея стал почти умоляющим. – Она одна осталась. Что я должен был сделать – выгнать её на улицу?
Жанна стояла посреди кухни, крепко обхватив себя руками, словно пытаясь удержать внутри всё, что рвалось наружу. Слёзы уже катились по щекам, горячие и быстрые, она даже не пыталась их вытирать.
— Ты должен был хотя бы спросить меня. Хотя бы один раз. Просто спросить: «Жанна, как ты смотришь на то, чтобы моя мама пожила у нас ближайшие полгода, пока не сделают ремонт?»
Сергей отвёл взгляд. Поставил на стол телефон, которым только что закончил долгий разговор с сестрой.
— Она сама не хотела нас напрягать. Думала — заедет на недельку-другую. А потом… ну, потом уже как-то само собой получилось.
— Само собой, — повторила Жанна тихо, почти без интонации. — У нас всегда всё «само собой» получается, когда речь заходит о твоей семье.
Она отвернулась к окну. За стеклом медленно кружились первые октябрьские листья. Жёлтые, усталые, будто и они уже сдались.
Сергей подошёл сзади, осторожно положил ладони ей на плечи. Она не отстранилась, но и не расслабилась.
— Я думал… — начал он и замолчал, понимая, что любое продолжение будет звучать оправданием.
— Ты всегда думаешь только о том, как их не обидеть, — договорила за него Жанна. — А обо мне ты когда-нибудь думаешь?
Он молчал. Долго.
Потом тихо, почти шёпотом:
— Я же не могу разорваться.
— А я, получается, могу? — она резко повернулась к нему лицом. Глаза красные, но взгляд уже не плачущий — жёсткий. — Я могу каждый день жить с ощущением, что я здесь лишняя? Что это не наш дом, а перевалочный пункт для твоих родственников?
Сергей опустил голову.
— Мама тяжело переживает развод Любы. Ей сейчас очень плохо. Сестра одна не справляется.
— А я справляюсь одна? — голос Жанны дрогнул на высокой ноте. — Когда у меня два месяца назад была операция, твоя мама приезжала? Когда я три недели лежала пластом и боялась, что больше никогда нормально ходить не буду — кто-нибудь из твоих приезжал хоть на час посидеть со мной?
Он молчал.
— Никто, Серёжа. Никто не приехал. Даже цветочка не принесли. А я должна сейчас сочувствовать, утешать, подставлять плечо… потому что это «твоя мама»?
Сергей тяжело вздохнул.
— Ты же знаешь, как они… — он запнулся, подбирая слова. — Они не такие, как ты. Они по-другому выражают чувства.
— А я по-другому, да? — Жанна горько усмехнулась. — Я, значит, должна быть удобной. Должна молчать, когда твоя сестра вваливается без предупреждения с двумя детьми и живёт две недели. Должна улыбаться, когда твоя мама переставляет всю посуду и объясняет мне, что я «не умею хозяйствовать». Должна терпеть, потому что «они такие, они по-другому не могут». А когда мне плохо — я должна справляться сама. Потому что я «сильная». Так?
Он не ответил.
Просто подошёл к чайнику, включил его, будто этот простой бытовой жест мог как-то разрядить воздух, ставший вдруг густым и вязким.
Жанна смотрела на его спину и чувствовала, как внутри что-то окончательно надламывается.
Она вдруг вспомнила, как они познакомились. Ему было двадцать девять, ей двадцать шесть. Он работал в небольшой строительной фирме, она — бухгалтером в торговой компании. Оба уставшие, оба немного потерянные. Первое свидание — в маленькой пиццерии на окраине. Он тогда сказал: «Знаешь, я иногда думаю — вот бы найти человека, с которым можно просто быть. Без вечного доказывания, без ролей, без «должен». Просто быть рядом и всё».
Она поверила.
А теперь вот уже восьмой год доказывала, что она существует. Что у неё есть чувства. Что её границы — это не каприз, а реальность.
Чайник щёлкнул, отключаюсь.
Сергей не обернулся.
— Я завтра поговорю с мамой, — сказал он наконец. — Попрошу, чтобы она пожила у Любы хотя бы месяц. Пусть Люба хоть немного разгрузится.
Жанна медленно выдохнула через нос.
— Ты не понял, — сказала она очень спокойно. — Дело уже не в маме. И не в месяце. Дело в том, что ты каждый раз выбираешь их. Каждый. Раз.
Она сделала шаг назад, словно физически отодвигаясь от него.
— Я больше не хочу быть запасным вариантом в твоей жизни, Серёжа. Не хочу быть человеком, которого можно отложить на потом. Которого можно утешить фразой «потерпи, это же мои родные».
Он наконец повернулся.
Лицо усталое, виноватое, но в глазах — всё та же растерянность, которую она видела уже сотни раз.
— И что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Порвать со всеми? С матерью, с сестрой? Вычеркнуть их из жизни?
Жанна покачала головой.
— Я предлагаю выбирать меня хотя бы иногда. Не каждый раз. Хотя бы иногда.
Она развернулась и пошла к двери кухни.
— Куда ты? — голос Сергея дрогнул.
— Спать, — бросила она через плечо. — В гостиной. В нашей спальне сейчас спит твоя мама. А мне уже хватит на сегодня быть гостьей в собственном доме.
Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Сергей остался стоять посреди кухни, глядя на выключенный чайник, на две нетронутые кружки и на своё отражение в чёрном окне — растерянное, постаревшее, непонятно зачем всё ещё пытающееся удержать то, что уже давно начало разваливаться по швам.
На следующее утро Жанна проснулась от звука работающего пылесоса. Глухой, монотонный гул доносился из гостиной, где ночевала свекровь.
Она лежала, глядя в потолок, и считала трещины на штукатурке — старая привычка, появившаяся ещё в студенческом общежитии, когда нужно было отвлечься от мыслей. Сегодня трещин насчиталось одиннадцать. Раньше было десять. Или ей просто казалось.
Пылесос внезапно выключился. Послышались шаги, потом приглушённые голоса. Сначала голос свекрови — высокий, чуть капризный:
— Серёжа, ты же обещал, что сегодня заедешь в «Магнит» за творогом. Я вчера смотрела — у них срок годности нормальный, а в «Пятёрочке» уже третий раз просрочку подсовывают.
— Мам, я после обеда, — голос Сергея звучал устало, как будто он не спал вовсе. — У меня утром встреча важная.
— Какая ещё встреча? Ты же говорил, что пятница свободная.
— Появилась. Клиент из области приехал неожиданно.
Жанна закрыла глаза. Опять ложь. Мягкая, привычная, почти незаметная — как слой пыли на подоконнике. Он просто не хотел ехать за творогом. И не хотел объяснять матери, почему не хочет.
Она встала, накинула халат, прошла в ванную. В зеркале отразилось лицо, которое она почти не узнавала: осунувшееся, с тёмными тенями под глазами. Волосы растрёпаны, губы сухие. «Красивая жена — счастливая жена», — любила повторять свекровь. Ну вот. Получили обратное доказательство.
Когда Жанна вышла в коридор, свекровь уже стояла у плиты и демонстративно чистила картошку так, будто это был самый важный ритуал на земле.
— Доброе утро, Жанна, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты чего такая бледная? Опять плохо спалось на диване?
— Доброе, Галина Ивановна.
Жанна прошла к кофеварке. Руки двигались автоматически: насыпать зёрна, налить воду, нажать кнопку.
— Я тут подумала, — продолжила свекровь, не дожидаясь ответа, — может, нам всё-таки купить новый матрас в гостиную? А то ты уже вторую неделю мучаешься. Старый совсем продавился.
Жанна замерла с ложкой в руке.
— Я не собираюсь вторую неделю спать в гостиной, — сказала она тихо, но очень чётко.
Свекровь наконец повернулась. Взгляд быстрый, оценивающий.
— Ну, я же не навсегда. Ещё месяца два-три, и ремонт закончат. Люба обещала.
— А потом? — Жанна поставила ложку на стол. — Потом тётя Люба решит поменять окна? Или сестра ваша захочет переждать у нас отопительный сезон?
Галина Ивановна поджала губы.
— Ты всё преувеличиваешь, как всегда. Мы же семья. В семье помогают.
— В семье помогают друг другу, — Жанна посмотрела ей прямо в глаза. — А не одной стороне постоянно.
Дверь кабинета открылась. Вышел Сергей — в рубашке, которую вчера не успел погладить, с телефоном в руке.
— Что у вас тут? — спросил он, явно пытаясь изобразить бодрость.
— Ничего, — ответила Жанна. — Просто разговариваем о семейной взаимопомощи.
Сергей посмотрел на мать, потом на жену. Вздохнул.
— Мам, может, ты пока в комнату пойдёшь? Нам с Жанной нужно поговорить.
Галина Ивановна картинно подняла брови.
— Конечно, конечно. Не буду мешать. Пойду картошку дочищу на кухне.
Она вышла, демонстративно громко хлопнув дверью.
Сергей подошёл ближе.
— Жана… — начал он.
— Не надо, — перебила она. — Не сейчас.
— Когда тогда?
Она долго молчала.
— Я сегодня уезжаю к родителям. На выходные. Может, и дольше.
Сергей замер.
— Надолго?
— Пока не пойму, хочу ли я возвращаться.
Он открыл рот, закрыл. Потом тихо, почти умоляюще:
— Это из-за мамы?
— Нет, Серёжа. Это из-за тебя.
Она прошла мимо него в спальню, начала собирать вещи. Движения быстрые, точные — как будто уже сто раз репетировала эту сцену в голове.
Сергей стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку.
— Я могу попросить её уехать уже на следующей неделе. Честно.
Жанна вытащила из шкафа тёплый свитер, сложила его пополам.
— Ты уже сто раз обещал. И каждый раз находилась причина: «ещё чуть-чуть», «потом», «давай не сейчас».
— Но сейчас я правда…
— Сейчас ты опять соврёшь мне в лицо, — она наконец посмотрела на него. — А потом будешь звонить и спрашивать, почему я обижаюсь.
Он опустил голову.
Жанна застегнула молнию на сумке.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она почти шёпотом. — Я уже не злюсь. Просто… очень устала быть той, кого можно отодвинуть в сторону, когда появляются «настоящие» родные.
Она взяла сумку, прошла мимо него.
В коридоре Галина Ивановна стояла у кухонной двери, делая вид, что моет руки.
— Жанна, ты куда?
— К родителям, — ответила Жанна спокойно. — На пару дней.
— А вещи-то зачем столько? — свекровь кивнула на сумку.
Жанна не ответила. Просто открыла входную дверь.
Сергей догнал её уже на площадке.
— Жана, подожди… хотя бы скажи, когда вернёшься.
Она остановилась. Посмотрела на него долгим, очень усталым взглядом.
— Когда пойму, что ты готов выбирать нас. Не «иногда». А всегда. Когда твоя мама и сестра перестанут быть важнее меня.
Сергей молчал.
Жанна нажала кнопку лифта.
— И ещё, — добавила она уже в дверях лифта. — Если за эти дни твоя мама или сестра хоть раз позвонит мне с претензиями — я не вернусь. Никогда.
Двери закрылись.
Сергей остался стоять на площадке, глядя на цифры над дверью. Сначала семь. Потом шесть. Пять…
А потом лифт ушёл вниз — и вместе с ним ушла последняя надежда, что всё ещё можно исправить одними разговорами.
Он медленно вернулся в квартиру.
Галина Ивановна ждала в коридоре, скрестив руки на груди.
— Ну что? — спросила она. — Уехала?
Сергей кивнул.
— И правильно сделала, — сказала свекровь с лёгким удовлетворением. — Пусть остынет. А то привыкла, что всё по её будет.
Сергей посмотрел на мать. Впервые за много лет посмотрел по-настоящему внимательно.
И вдруг понял одну очень простую вещь.
Что-то в нём сломалось. Не громко. Не драматично. Просто тихо и окончательно.
— Мам, — сказал он спокойно. — Собирай вещи.
Галина Ивановна растерянно моргнула.
— Какие вещи?
— Все. Ты сегодня уезжаешь к Любе. Или в гостиницу. Или куда угодно. Но здесь ты больше жить не будешь.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.
— Ты что… серьёзно?
— Серьёзнее не бывает, — ответил Сергей. — Я устал. Устал выбирать между вами и той, кто каждый день рядом со мной уже восемь лет. Устал оправдываться. Устал врать себе, что всё нормально.
Галина Ивановна вдруг заплакала. Не театрально, как обычно. Тихо, по-старчески, беззвучно.
— Ты меня выгоняешь? Родную мать?
— Я прошу тебя уйти, — сказал он. — Потому что, если ты останешься — я потеряю жену. А без неё… без неё я уже не знаю, кто я вообще.
Он отвернулся, чтобы не видеть её слёз.
И впервые за много лет почувствовал, что делает что-то действительно правильное.
Хоть и слишком поздно.
Прошла неделя.
Жанна жила у родителей в старой двухкомнатной квартире на окраине, где до сих пор пахло мамиными пирогами с капустой и папиными старыми книгами. Она спала на узком диване в зале, который когда-то был её детской комнатой. По утрам пила кофе на кухне, где на подоконнике всё так же стояла жестяная банка с кактусом, который пережил уже три поколения хозяев.
Мама не задавала лишних вопросов. Просто клала перед ней тарелку с оладьями и тихо говорила:
— Ешь, пока горячие. Потом остынут — уже не то.
Отец по вечерам включал старый телевизор и смотрел новости, изредка бросая на дочь короткие взгляды поверх очков. Однажды, когда мама вышла в магазин, он вдруг спросил:
— Ты вернёшься к нему?
Жанна долго вертела в руках чашку.
— Не знаю, пап. Сейчас я даже не уверена, хочу ли я вообще возвращаться куда-либо.
Отец кивнул, как будто именно этот ответ и ждал.
— Тогда сиди здесь, сколько нужно. Места хватит.
В тот же вечер пришло сообщение от Сергея. Первое за всю неделю.
«Мама уехала к тёте Любе. Навсегда. Сказала, что не хочет быть причиной наших ссор. Хотя мы оба знаем — причина была не только в ней».
Жанна прочитала и ничего не ответила. Положила телефон экраном вниз.
На восьмой день утром раздался звонок в дверь.
Мама открыла и через секунду позвала:
— Жанна… к тебе пришли.
Жанна вышла в прихожую босиком, в старой растянутой футболке.
На пороге стоял Сергей. Без куртки, в одной водолазке, хотя на улице было уже по-настоящему холодно. Волосы взъерошены, под глазами тени.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Можно войти? — спросил тихо.
Жанна посторонилась.
Они прошли в маленькую кухню. Мама тактично ушла в комнату, притворив за собой дверь.
Сергей сел на табуретку напротив. Долго молчал, глядя в стол.
— Я… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Я поговорил не только с мамой. С Любой тоже. И с тётей Ниной. И даже с двоюродным братом Стасом, который всегда звонил, когда ему нужны были деньги.
Жанна молчала.
— Я сказал им всем одно и то же. Что больше не буду решать за счёт тебя. Что если кому-то нужна помощь — пусть звонят мне напрямую, и я решу, чем и как могу помочь. Но наш дом — это наш с тобой дом. И точка.
Он поднял глаза. В них было что-то новое. Не виноватость. Не растерянность. Что-то твёрдое.
— Я сказал маме, что, если она когда-нибудь снова начнёт переставлять посуду, критиковать тебя или хотя бы намекать, что ты «не та хозяйка» — я перестану с ней общаться. Не навсегда. Но на столько, сколько понадобится, чтобы она поняла.
Жанна медленно выдохнула.
— И что она?
— Заплакала. Сказала, что не думала, что до такого дойдёт. Потом собрала вещи и уехала. Без скандала. Без «ты меня больше не сын».
Он замолчал.
Потом добавил почти шёпотом:
— Я боялся, что она никогда мне этого не простит. А она… когда уже стояла в дверях с сумкой, вдруг сказала: «Ты прав. Я слишком долго думала, что имею право на всё. Прости её за меня. И себя тоже прости».
Жанна почувствовала, как в горле встал ком.
— Ты приехал просить прощения? — спросила она тихо.
— Нет, — Сергей покачал головой. — Я приехал сказать, что я наконец понял. Понял, что выбирал неправильно. Все эти годы. И что если ты решишь не возвращаться — я приму это. Но я хочу, чтобы ты знала: с этого дня я выбираю нас. Тебя. Даже если это будет стоить мне половины родни.
Он протянул руку через стол. Не для того, чтобы взять её ладонь. Просто оставил открытой на столе — как предложение. Как обещание.
Жанна смотрела на его пальцы долго. Очень долго.
Потом медленно положила свою ладонь поверх его.
Не сильно. Не цепляясь. Просто коснулась.
— Я устала бояться, что меня опять отодвинут, — сказала она. — Устала ждать, когда ты наконец заметишь, что я тоже человек.
— Я заметил, — ответил он. — Просто слишком поздно.
— Не поздно, — тихо сказала Жанна. — Если ты правда готов меня услышать.
Сергей кивнул.
— Тогда поехали домой? — спросил он почти робко.
Жанна улыбнулась — впервые за много дней по-настоящему.
— Поехали. Но с одним условием.
— Любым.
— Мы поменяем замки. И я сама решу, кому давать запасные ключи. Даже тебе придётся просить.
Сергей коротко рассмеялся — с облегчением, с благодарностью.
— Договорились.
Они встали.
В дверях кухни появилась мама. Посмотрела на них обоих, потом перевела взгляд на дочь.
— Ну что, — спросила она спокойно. — Едешь домой?
Жанна кивнула.
— Еду.
Мама подошла, обняла её крепко-крепко.
— Тогда заезжай почаще. И его привози. Только пусть теперь он сам оладьи ест, а не я за него переживаю.
Сергей улыбнулся.
— Обязательно, Светлана Николаевна. Сами приедем. И оладьи я теперь сам буду просить.
Они вышли на лестничную площадку.
На улице шёл мелкий холодный дождь.
Сергей раскрыл зонт над ними обоими.
И впервые за очень долгое время Жанна почувствовала, что под этим зонтом действительно есть место для двоих. Не для толпы родственников. Не для чужих ожиданий. Только для них. И этого оказалось достаточно.
– Ну это же моя мама, – голос Сергея стал почти умоляющим. – Она одна осталась. Что я должен был сделать – выгнать её на улицу?
Жанна стояла посреди кухни, крепко обхватив себя руками, словно пытаясь удержать внутри всё, что рвалось наружу. Слёзы уже катились по щекам, горячие и быстрые, она даже не пыталась их вытирать.
— Ты должен был хотя бы спросить меня. Хотя бы один раз. Просто спросить: «Жанна, как ты смотришь на то, чтобы моя мама пожила у нас ближайшие полгода, пока не сделают ремонт?»
Сергей отвёл взгляд. Поставил на стол телефон, которым только что закончил долгий разговор с сестрой.
— Она сама не хотела нас напрягать. Думала — заедет на недельку-другую. А потом… ну, потом уже как-то само собой получилось.
— Само собой, — повторила Жанна тихо, почти без интонации. — У нас всегда всё «само собой» получается, когда речь заходит о твоей семье.
Она отвернулась к окну. За стеклом медленно кружились первые октябрьские листья. Жёлтые, усталые, будто и они уже сдались.
Сергей подошёл сзади, осторожно положил ладони ей на плечи. Она не отстранилась, но и не расслабилась.
— Я думал… — начал он и замолчал, понимая, что любое продолжение будет звучать оправданием.
— Ты всегда думаешь только о том, как их не обидеть, — договорила за него Жанна. — А обо мне ты когда-нибудь думаешь?
Он молчал. Долго.
Потом тихо, почти шёпотом:
— Я же не могу разорваться.
— А я, получается, могу? — она резко повернулась к нему лицом. Глаза красные, но взгляд уже не плачущий — жёсткий. — Я могу каждый день жить с ощущением, что я здесь лишняя? Что это не наш дом, а перевалочный пункт для твоих родственников?
Сергей опустил голову.
— Мама тяжело переживает развод Любы. Ей сейчас очень плохо. Сестра одна не справляется.
— А я справляюсь одна? — голос Жанны дрогнул на высокой ноте. — Когда у меня два месяца назад была операция, твоя мама приезжала? Когда я три недели лежала пластом и боялась, что больше никогда нормально ходить не буду — кто-нибудь из твоих приезжал хоть на час посидеть со мной?
Он молчал.
— Никто, Серёжа. Никто не приехал. Даже цветочка не принесли. А я должна сейчас сочувствовать, утешать, подставлять плечо… потому что это «твоя мама»?
Сергей тяжело вздохнул.
— Ты же знаешь, как они… — он запнулся, подбирая слова. — Они не такие, как ты. Они по-другому выражают чувства.
— А я по-другому, да? — Жанна горько усмехнулась. — Я, значит, должна быть удобной. Должна молчать, когда твоя сестра вваливается без предупреждения с двумя детьми и живёт две недели. Должна улыбаться, когда твоя мама переставляет всю посуду и объясняет мне, что я «не умею хозяйствовать». Должна терпеть, потому что «они такие, они по-другому не могут». А когда мне плохо — я должна справляться сама. Потому что я «сильная». Так?
Он не ответил.
Просто подошёл к чайнику, включил его, будто этот простой бытовой жест мог как-то разрядить воздух, ставший вдруг густым и вязким.
Жанна смотрела на его спину и чувствовала, как внутри что-то окончательно надламывается.
Она вдруг вспомнила, как они познакомились. Ему было двадцать девять, ей двадцать шесть. Он работал в небольшой строительной фирме, она — бухгалтером в торговой компании. Оба уставшие, оба немного потерянные. Первое свидание — в маленькой пиццерии на окраине. Он тогда сказал: «Знаешь, я иногда думаю — вот бы найти человека, с которым можно просто быть. Без вечного доказывания, без ролей, без «должен». Просто быть рядом и всё».
Она поверила.
А теперь вот уже восьмой год доказывала, что она существует. Что у неё есть чувства. Что её границы — это не каприз, а реальность.
Чайник щёлкнул, отключаюсь.
Сергей не обернулся.
— Я завтра поговорю с мамой, — сказал он наконец. — Попрошу, чтобы она пожила у Любы хотя бы месяц. Пусть Люба хоть немного разгрузится.
Жанна медленно выдохнула через нос.
— Ты не понял, — сказала она очень спокойно. — Дело уже не в маме. И не в месяце. Дело в том, что ты каждый раз выбираешь их. Каждый. Раз.
Она сделала шаг назад, словно физически отодвигаясь от него.
— Я больше не хочу быть запасным вариантом в твоей жизни, Серёжа. Не хочу быть человеком, которого можно отложить на потом. Которого можно утешить фразой «потерпи, это же мои родные».
Он наконец повернулся.
Лицо усталое, виноватое, но в глазах — всё та же растерянность, которую она видела уже сотни раз.
— И что ты предлагаешь? — спросил он тихо. — Порвать со всеми? С матерью, с сестрой? Вычеркнуть их из жизни?
Жанна покачала головой.
— Я предлагаю выбирать меня хотя бы иногда. Не каждый раз. Хотя бы иногда.
Она развернулась и пошла к двери кухни.
— Куда ты? — голос Сергея дрогнул.
— Спать, — бросила она через плечо. — В гостиной. В нашей спальне сейчас спит твоя мама. А мне уже хватит на сегодня быть гостьей в собственном доме.
Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Сергей остался стоять посреди кухни, глядя на выключенный чайник, на две нетронутые кружки и на своё отражение в чёрном окне — растерянное, постаревшее, непонятно зачем всё ещё пытающееся удержать то, что уже давно начало разваливаться по швам.
На следующее утро Жанна проснулась от звука работающего пылесоса. Глухой, монотонный гул доносился из гостиной, где ночевала свекровь.
Она лежала, глядя в потолок, и считала трещины на штукатурке — старая привычка, появившаяся ещё в студенческом общежитии, когда нужно было отвлечься от мыслей. Сегодня трещин насчиталось одиннадцать. Раньше было десять. Или ей просто казалось.
Пылесос внезапно выключился. Послышались шаги, потом приглушённые голоса. Сначала голос свекрови — высокий, чуть капризный:
— Серёжа, ты же обещал, что сегодня заедешь в «Магнит» за творогом. Я вчера смотрела — у них срок годности нормальный, а в «Пятёрочке» уже третий раз просрочку подсовывают.
— Мам, я после обеда, — голос Сергея звучал устало, как будто он не спал вовсе. — У меня утром встреча важная.
— Какая ещё встреча? Ты же говорил, что пятница свободная.
— Появилась. Клиент из области приехал неожиданно.
Жанна закрыла глаза. Опять ложь. Мягкая, привычная, почти незаметная — как слой пыли на подоконнике. Он просто не хотел ехать за творогом. И не хотел объяснять матери, почему не хочет.
Она встала, накинула халат, прошла в ванную. В зеркале отразилось лицо, которое она почти не узнавала: осунувшееся, с тёмными тенями под глазами. Волосы растрёпаны, губы сухие. «Красивая жена — счастливая жена», — любила повторять свекровь. Ну вот. Получили обратное доказательство.
Когда Жанна вышла в коридор, свекровь уже стояла у плиты и демонстративно чистила картошку так, будто это был самый важный ритуал на земле.
— Доброе утро, Жанна, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты чего такая бледная? Опять плохо спалось на диване?
— Доброе, Галина Ивановна.
Жанна прошла к кофеварке. Руки двигались автоматически: насыпать зёрна, налить воду, нажать кнопку.
— Я тут подумала, — продолжила свекровь, не дожидаясь ответа, — может, нам всё-таки купить новый матрас в гостиную? А то ты уже вторую неделю мучаешься. Старый совсем продавился.
Жанна замерла с ложкой в руке.
— Я не собираюсь вторую неделю спать в гостиной, — сказала она тихо, но очень чётко.
Свекровь наконец повернулась. Взгляд быстрый, оценивающий.
— Ну, я же не навсегда. Ещё месяца два-три, и ремонт закончат. Люба обещала.
— А потом? — Жанна поставила ложку на стол. — Потом тётя Люба решит поменять окна? Или сестра ваша захочет переждать у нас отопительный сезон?
Галина Ивановна поджала губы.
— Ты всё преувеличиваешь, как всегда. Мы же семья. В семье помогают.
— В семье помогают друг другу, — Жанна посмотрела ей прямо в глаза. — А не одной стороне постоянно.
Дверь кабинета открылась. Вышел Сергей — в рубашке, которую вчера не успел погладить, с телефоном в руке.
— Что у вас тут? — спросил он, явно пытаясь изобразить бодрость.
— Ничего, — ответила Жанна. — Просто разговариваем о семейной взаимопомощи.
Сергей посмотрел на мать, потом на жену. Вздохнул.
— Мам, может, ты пока в комнату пойдёшь? Нам с Жанной нужно поговорить.
Галина Ивановна картинно подняла брови.
— Конечно, конечно. Не буду мешать. Пойду картошку дочищу на кухне.
Она вышла, демонстративно громко хлопнув дверью.
Сергей подошёл ближе.
— Жана… — начал он.
— Не надо, — перебила она. — Не сейчас.
— Когда тогда?
Она долго молчала.
— Я сегодня уезжаю к родителям. На выходные. Может, и дольше.
Сергей замер.
— Надолго?
— Пока не пойму, хочу ли я возвращаться.
Он открыл рот, закрыл. Потом тихо, почти умоляюще:
— Это из-за мамы?
— Нет, Серёжа. Это из-за тебя.
Она прошла мимо него в спальню, начала собирать вещи. Движения быстрые, точные — как будто уже сто раз репетировала эту сцену в голове.
Сергей стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку.
— Я могу попросить её уехать уже на следующей неделе. Честно.
Жанна вытащила из шкафа тёплый свитер, сложила его пополам.
— Ты уже сто раз обещал. И каждый раз находилась причина: «ещё чуть-чуть», «потом», «давай не сейчас».
— Но сейчас я правда…
— Сейчас ты опять соврёшь мне в лицо, — она наконец посмотрела на него. — А потом будешь звонить и спрашивать, почему я обижаюсь.
Он опустил голову.
Жанна застегнула молнию на сумке.
— Знаешь, что самое страшное? — сказала она почти шёпотом. — Я уже не злюсь. Просто… очень устала быть той, кого можно отодвинуть в сторону, когда появляются «настоящие» родные.
Она взяла сумку, прошла мимо него.
В коридоре Галина Ивановна стояла у кухонной двери, делая вид, что моет руки.
— Жанна, ты куда?
— К родителям, — ответила Жанна спокойно. — На пару дней.
— А вещи-то зачем столько? — свекровь кивнула на сумку.
Жанна не ответила. Просто открыла входную дверь.
Сергей догнал её уже на площадке.
— Жана, подожди… хотя бы скажи, когда вернёшься.
Она остановилась. Посмотрела на него долгим, очень усталым взглядом.
— Когда пойму, что ты готов выбирать нас. Не «иногда». А всегда. Когда твоя мама и сестра перестанут быть важнее меня.
Сергей молчал.
Жанна нажала кнопку лифта.
— И ещё, — добавила она уже в дверях лифта. — Если за эти дни твоя мама или сестра хоть раз позвонит мне с претензиями — я не вернусь. Никогда.
Двери закрылись.
Сергей остался стоять на площадке, глядя на цифры над дверью. Сначала семь. Потом шесть. Пять…
А потом лифт ушёл вниз — и вместе с ним ушла последняя надежда, что всё ещё можно исправить одними разговорами.
Он медленно вернулся в квартиру.
Галина Ивановна ждала в коридоре, скрестив руки на груди.
— Ну что? — спросила она. — Уехала?
Сергей кивнул.
— И правильно сделала, — сказала свекровь с лёгким удовлетворением. — Пусть остынет. А то привыкла, что всё по её будет.
Сергей посмотрел на мать. Впервые за много лет посмотрел по-настоящему внимательно.
И вдруг понял одну очень простую вещь.
Что-то в нём сломалось. Не громко. Не драматично. Просто тихо и окончательно.
— Мам, — сказал он спокойно. — Собирай вещи.
Галина Ивановна растерянно моргнула.
— Какие вещи?
— Все. Ты сегодня уезжаешь к Любе. Или в гостиницу. Или куда угодно. Но здесь ты больше жить не будешь.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Потом снова открыла.
— Ты что… серьёзно?
— Серьёзнее не бывает, — ответил Сергей. — Я устал. Устал выбирать между вами и той, кто каждый день рядом со мной уже восемь лет. Устал оправдываться. Устал врать себе, что всё нормально.
Галина Ивановна вдруг заплакала. Не театрально, как обычно. Тихо, по-старчески, беззвучно.
— Ты меня выгоняешь? Родную мать?
— Я прошу тебя уйти, — сказал он. — Потому что, если ты останешься — я потеряю жену. А без неё… без неё я уже не знаю, кто я вообще.
Он отвернулся, чтобы не видеть её слёз.
И впервые за много лет почувствовал, что делает что-то действительно правильное.
Хоть и слишком поздно.
Прошла неделя.
Жанна жила у родителей в старой двухкомнатной квартире на окраине, где до сих пор пахло мамиными пирогами с капустой и папиными старыми книгами. Она спала на узком диване в зале, который когда-то был её детской комнатой. По утрам пила кофе на кухне, где на подоконнике всё так же стояла жестяная банка с кактусом, который пережил уже три поколения хозяев.
Мама не задавала лишних вопросов. Просто клала перед ней тарелку с оладьями и тихо говорила:
— Ешь, пока горячие. Потом остынут — уже не то.
Отец по вечерам включал старый телевизор и смотрел новости, изредка бросая на дочь короткие взгляды поверх очков. Однажды, когда мама вышла в магазин, он вдруг спросил:
— Ты вернёшься к нему?
Жанна долго вертела в руках чашку.
— Не знаю, пап. Сейчас я даже не уверена, хочу ли я вообще возвращаться куда-либо.
Отец кивнул, как будто именно этот ответ и ждал.
— Тогда сиди здесь, сколько нужно. Места хватит.
В тот же вечер пришло сообщение от Сергея. Первое за всю неделю.
«Мама уехала к тёте Любе. Навсегда. Сказала, что не хочет быть причиной наших ссор. Хотя мы оба знаем — причина была не только в ней».
Жанна прочитала и ничего не ответила. Положила телефон экраном вниз.
На восьмой день утром раздался звонок в дверь.
Мама открыла и через секунду позвала:
— Жанна… к тебе пришли.
Жанна вышла в прихожую босиком, в старой растянутой футболке.
На пороге стоял Сергей. Без куртки, в одной водолазке, хотя на улице было уже по-настоящему холодно. Волосы взъерошены, под глазами тени.
Он смотрел на неё так, будто видел впервые.
— Можно войти? — спросил тихо.
Жанна посторонилась.
Они прошли в маленькую кухню. Мама тактично ушла в комнату, притворив за собой дверь.
Сергей сел на табуретку напротив. Долго молчал, глядя в стол.
— Я… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Я поговорил не только с мамой. С Любой тоже. И с тётей Ниной. И даже с двоюродным братом Стасом, который всегда звонил, когда ему нужны были деньги.
Жанна молчала.
— Я сказал им всем одно и то же. Что больше не буду решать за счёт тебя. Что если кому-то нужна помощь — пусть звонят мне напрямую, и я решу, чем и как могу помочь. Но наш дом — это наш с тобой дом. И точка.
Он поднял глаза. В них было что-то новое. Не виноватость. Не растерянность. Что-то твёрдое.
— Я сказал маме, что, если она когда-нибудь снова начнёт переставлять посуду, критиковать тебя или хотя бы намекать, что ты «не та хозяйка» — я перестану с ней общаться. Не навсегда. Но на столько, сколько понадобится, чтобы она поняла.
Жанна медленно выдохнула.
— И что она?
— Заплакала. Сказала, что не думала, что до такого дойдёт. Потом собрала вещи и уехала. Без скандала. Без «ты меня больше не сын».
Он замолчал.
Потом добавил почти шёпотом:
— Я боялся, что она никогда мне этого не простит. А она… когда уже стояла в дверях с сумкой, вдруг сказала: «Ты прав. Я слишком долго думала, что имею право на всё. Прости её за меня. И себя тоже прости».
Жанна почувствовала, как в горле встал ком.
— Ты приехал просить прощения? — спросила она тихо.
— Нет, — Сергей покачал головой. — Я приехал сказать, что я наконец понял. Понял, что выбирал неправильно. Все эти годы. И что если ты решишь не возвращаться — я приму это. Но я хочу, чтобы ты знала: с этого дня я выбираю нас. Тебя. Даже если это будет стоить мне половины родни.
Он протянул руку через стол. Не для того, чтобы взять её ладонь. Просто оставил открытой на столе — как предложение. Как обещание.
Жанна смотрела на его пальцы долго. Очень долго.
Потом медленно положила свою ладонь поверх его.
Не сильно. Не цепляясь. Просто коснулась.
— Я устала бояться, что меня опять отодвинут, — сказала она. — Устала ждать, когда ты наконец заметишь, что я тоже человек.
— Я заметил, — ответил он. — Просто слишком поздно.
— Не поздно, — тихо сказала Жанна. — Если ты правда готов меня услышать.
Сергей кивнул.
— Тогда поехали домой? — спросил он почти робко.
Жанна улыбнулась — впервые за много дней по-настоящему.
— Поехали. Но с одним условием.
— Любым.
— Мы поменяем замки. И я сама решу, кому давать запасные ключи. Даже тебе придётся просить.
Сергей коротко рассмеялся — с облегчением, с благодарностью.
— Договорились.
Они встали.
В дверях кухни появилась мама. Посмотрела на них обоих, потом перевела взгляд на дочь.
— Ну что, — спросила она спокойно. — Едешь домой?
Жанна кивнула.
— Еду.
Мама подошла, обняла её крепко-крепко.
— Тогда заезжай почаще. И его привози. Только пусть теперь он сам оладьи ест, а не я за него переживаю.
Сергей улыбнулся.
— Обязательно, Светлана Николаевна. Сами приедем. И оладьи я теперь сам буду просить.
Они вышли на лестничную площадку.
На улице шёл мелкий холодный дождь.
Сергей раскрыл зонт над ними обоими.
И впервые за очень долгое время Жанна почувствовала, что под этим зонтом действительно есть место для двоих. Не для толпы родственников. Не для чужих ожиданий. Только для них. И этого оказалось достаточно.