Марина ненавидела этот вечер еще до того, как он начался. Замок на платье предательски разошелся. Ткань — плотный фиолетовый атлас — натянулась до предела.
— Господи, ну ты и запустила себя, — Вадим стоял в дверях спальни, застегивая запонку. Голос был спокойным, будничным, отчего слова наносили еще более ощутимый удар. — Я же просил тебя не есть после шести. Сегодня будут партнеры отца Регины. Мне нужен фасад, Марин. Красивая картинка. А ты выглядишь очень неопрятно для такого мероприятия.
Марина молча сняла платье. Руки дрожали, но она заставила себя дышать ровно.
— Это гормоны, Вадим. Врач сказал, еще месяц терапии, и вес пойдет вниз. Зато есть шанс…
— Шанс, шанс, — перебил он, морщась. — Я это слышу третий год. Надевай то черное, свободное. И ради бога, поменьше открывай рот. Просто кивай и улыбайся.
Она проглотила ком в горле. В сумочке лежал бархатный футляр. Коллекционный кортик, серебро и кость. Она копила на него полгода, урезая себя во всем, даже в медикаментах. Вадим бредил холодным оружием, считал это признаком статуса.
Ресторан «Империя» ослеплял блеском интерьера. Вадим мгновенно преобразился: расправил плечи, нацепил улыбку успешного дельца. Марина семенила рядом, стараясь стать незаметной.
За центральным столом сидела Регина — дочь строительного магната Волкова. Стройная и изящная, в платье, которое стоило как вся квартира Марины. Она вертела в руках дорогой мундштук и громко смеялась над шутками Вадима.
Когда дошла очередь до тостов, Марина встала. Ноги были ватными.
— Вадим, — тихо сказала она в микрофон. — Ты всегда хотел быть сильным. Этот клинок — символ твоей воли. С юбилеем.
Она протянула футляр. Вадим открыл его, достал кортик. Лезвие тускло блеснуло.
— Мило, — протянул он с усмешкой, вертя подарок в руках. — Барахолка? Или дедушкино наследство? Выглядит как ножик для писем. Ну, спасибо, жена. Будет чем конверты со счетами вскрывать.
В зале зашептались. Регина лениво поднялась со стула, подошла к Вадиму и, словно невзначай, положила руку ему на талию.
— Убери эту железку, котик, — она поморщилась. — У меня для тебя настоящий подарок. Пап, можно?
Отец Регины, грузный мужчина с красным лицом, кивнул охране. Через минуту в зал внесли ключи на бархатной подушке.
— Пентхаус в центре, — громко объявила Регина. — С видом на набережную. Чтобы тебе было где отдыхать от… бытовых проблем.
Зал наполнился аплодисментами. Вадим засиял. Он небрежно, даже не глядя, положил выбросил кортик Марины на поднос, на который собирал мусор официант. Он уже обнимал Регину.
Марина стояла, чувствуя, как внутри всё замирает. Не было ни слез, ни истерики. Только четкое понимание: это конец. Она забрала кортик, вытерла его подолом своего свободного платья и пошла к выходу.
— Эй! — крикнул Вадим ей в спину. — Ты куда? Торт еще не выносили! Не позорь меня, вернись на место!
Она не обернулась.
На улице лил ледяной ноябрьский дождь. Марина шла по лужам, не разбирая дороги. В голове крутилась только одна мысль: «Куда идти?». Квартира принадлежала Вадиму, сбережений — ноль.
— Девушка! Вы сейчас под машину попадете!
Резкий гудок заставил ее отскочить. Старенькая «Волга» затормозила в луже, обдав Марину грязной водой. Из машины вышел пожилой мужчина в кепке.
— Петр Ильич? — Марина узнала своего бывшего начальника с первой работы, откуда уволилась по требованию Вадима.
— Мариночка? Саблина? Ты что тут делаешь в таком виде? А ну, садись в машину, пока серьезный недуг не подхватила.
В ту ночь она осталась у Петра Ильича и его жены. А утром началась новая жизнь. Тяжелая, серая, без выходных. Марина работала бухгалтером, по вечерам пекла пироги на заказ, чтобы накопить на съемное жилье. Гнев на Вадима стал ее топливом. Она не следила за его жизнью, только один раз услышала от общих знакомых: развелся заочно, женился на Регине, живет как король.
Прошло десять лет.
Вывеска «Хлебный Дом Марины» светилась теплым желтым светом. Это было небольшое, но очень популярное место. Люди приезжали сюда специально за фирменным бородинским и булочками с корицей.
Марина стояла за прилавком, пересчитывая выручку. Она сильно изменилась. Похудела, коротко постриглась, в движениях появилась твердость.
Дверь скрипнула. По полу потянуло холодом.
— Магазин закрывается через десять минут, — громко сказала Марина, не поднимая головы.
— Нам бы... того... социального, — раздался хриплый мужской голос.
Марина подняла глаза и замерла.
Перед ней стоял мужчина в засаленной строительной робе. Лицо серое, обветренное, под глазами — темные круги. Рядом с ним, вцепившись в грязную штанину, стоял мальчик лет четырех. На ребенке была куртка не по размеру и шапка с катышками.
Мальчик смотрел на витрину с остатками сдобы так, что у Марины сжалось сердце.
Мужчина — это был Вадим — не узнал ее. Он смотрел в пол, перебирая в грязной ладони медные монеты.
— У нас всего тридцать рублей, — пробормотал он. — Можно половинку черного и… если осталось что-то списанное? Для малого.
Марина молча вышла из-за прилавка. Она подошла к витрине, достала два свежих пирога с мясом, буханку хлеба и пакет молока. Положила все это на стол для посетителей.
— Садись, Вадим.
Он вздрогнул. Поднял голову. Сначала в его глаза было удивление, потом — узнавание, а следом — сильный стыд. Он дернулся к выходу, потянув за собой ребенка.
— Стоять! — рявкнула Марина так, что звякнули ложечки в стаканах. — Ребенка накорми. Потом проваливай, если гордость мешает.
Вадим замер. Голод победил. Он покорно сел за стол. Мальчик тут же схватил пирог обеими руками.
— Пап, вкусно, — проговорил малыш с набитым ртом. — Ты тоже ешь.
Марина села напротив. Она рассматривала бывшего мужа с холодным любопытством.
— Как докатился? — сухо спросила она.
Вадим не жевал, он поспешно глотал кусками.
— Волков… тесть… — выдавил он. — Подставил. Оформил на меня фирму-однодневку. Повесил хищения. Я три года отсидел. Общий режим.
— А Регина?
— Регина… — он криво усмехнулся. — Её не стало два года назад. Произошёл несчастный случай на дороге, когда она была в состоянии нестояния. Волков после этого совсем сдал, его подкосил серьезный недуг. Империю растащили. А внук… — он кивнул на жующего мальчика, — Пашка ему не нужен. Сказал, что не хочет видеть сына бывшего заключенного. Выставил нас. Квартиру, пентхаус тот… всё забрали за долги.
Он замолчал, доедая крошки с подноса.
— Я работу ищу, Марин. Любую. Грузчиком, дворником. Нигде не берут с судимостью. Живем в бытовке на стройке, пока прораб добрый. Но скоро зима…
Марина смотрела на Павлика. У мальчика были глаза Вадима, но взгляд — испуганный. В ней боролись два чувства: осознание справедливости произошедшего и жалость к ни в чем не повинному ребенку.
— Крепкими напитками увлекаешься? — спросила она жестко.
— Нет. Завязал. Пашка у меня. Опека грозится забрать, если условий не будет.
Марина встала, прошла в подсобку и вернулась с ключами.
— У меня на заднем дворе старая пекарня. Там есть комната для сторожа. Тепло, вода есть. Будешь мешки таскать, двор мести, снег чистить. Плачу минималку плюс еда. Увижу в неположенном состоянии — вылетишь вместе с сыном на мороз в ту же секунду. Понял?
Вадим смотрел на ключи, как на святыню. Его губы дрожали.
— Марин… я… после того, как я с тобой…
— Замолчи, — спокойно перебила она. — Это не ради тебя. Пацана жалко. Бери ключи и иди работай. Мука приедет в шесть утра.
Он работал на износ. Марина наблюдала за ним по камерам. Вадим приходил раньше всех, вылизывал территорию до блеска, таскал тяжеленные мешки, не разгибая спины. Пашку он устроил в садик, а вечерами забирал и сидел с ним в той самой каморке сторожа, читал книги, которые Марина приносила из дома.
Никакой романтики, никаких долгих взглядов. Только сухие указания: «прими», «отнеси», «убери».
Лёд в отношениях немного подтаял только в феврале.
Марина задержалась с отчетами. Вышла на задний двор поздно вечером. Вадим убирал наледь у крыльца.
— Чай будешь? — спросила она неожиданно для самой себя. — Остался с облепихой.
Вадим выпрямился, вытирая пот со лба шапкой.
— Буду. Спасибо.
Они сидели в подсобке. Пашка спал за ширмой на раскладушке.
— Знаешь, — вдруг сказал Вадим, глядя в кружку. — Я часто вспоминаю тот кортик. Я ведь тогда думал, что я хозяин жизни. А оказался пешкой.
— К чему ты это? — насторожилась Марина.
— К тому, что я глуп был, Марин. Настоящее на блестящее променял. Регина… она меня никогда не любила. Я для нее был игрушкой. А ты… ты была моей опорой, даже когда я этого не ценил.
Марина молча слушала. Ей хотелось сказать что-то резкое, напомнить про прошлые обиды, но гнев угас. Осталась только усталость.
— Ладно, философ, — она встала. — Завтра проверка пожарная. Чтобы все огнетушители висели ровно.
— Будет сделано, — он посмотрел на нее. Впервые за эти месяцы прямо, без опаски. — Марин… Спасибо. За Пашку. За хлеб.
Весной Марина слегла с сильной простудой. Два дня не появлялась в пекарне. На третий день в дверь ее квартиры позвонили.
На пороге стоял Вадим. С пакетом апельсинов и лекарствами.
— Администратор сказала, ты не отвечаешь. Я волновался. Можно?
Он прошел на кухню, по-хозяйски поставил чайник. Марина куталась в плед, наблюдая за ним. Он постарел, руки стали грубыми. Но в этом новом Вадиме было что-то надежное. Не было той напыщенности, только спокойная сила человека, который прошел через серьезные испытания и выстоял.
— Я суп куриный сварю? — спросил он. — Пашка с нянечкой в пекарне, я договорился.
— Вари, — тихо сказала Марина.
Они сидели на кухне. За окном капала весенняя капель.
— Суп выкипит, — сказала она, пряча улыбку. — Иди мешай.
Она не знала, смогут ли они снова стать семьей. Слишком много было разрушено. Но глядя, как Вадим неумело, но старательно режет морковь, она подумала: иногда, чтобы стать человеком, нужно потерять всё и начать с очереди за бесплатным хлебом.