– Ты серьёзно? – голос Светланы дрогнул, но в нём уже проступали знакомые нотки обиженного удивления. – То есть ты теперь официально отказываешься помогать племянникам?
Татьяна аккуратно поставила чашку с недопитым чаем на стол. В кухне повисла тишина – та самая, тяжёлая, которую обе женщины слишком хорошо знали.
– Я не отказываюсь помогать племянникам, – ответила она спокойно, глядя прямо в глаза золовке. – Я отказываюсь содержать взрослую тридцатисемилетнюю женщину, которая уже пять лет живёт отдельно, работает, получает алименты и при этом каждый месяц придумывает новую «срочную» потребность.
Светлана откинулась на спинку стула. Её пальцы нервно теребили край вязаной салфетки – той самой, которую Татьяна когда-то привезла из отпуска в Карелии и которую золовка всегда хвалила.
– Ты не понимаешь, – начала она привычным тоном человека, который уже сто раз проговаривал эту речь. – Дети растут. Саше нужны кроссовки для секции, нормальные, а не те, что разваливаются через месяц. Кате в сентябре купили форму, но она уже тесная, а на носу осенние ботинки… Ты же сама мама, Таня. Как ты можешь быть такой равнодушной?
Татьяна чуть прищурилась. Этот приём она знала наизусть: сначала дети, потом «ты же сама мама», потом лёгкий намёк на бессердечие. Всё по отработанной схеме.
– Я мама, – тихо подтвердила она. – Поэтому я точно знаю, сколько стоят нормальные кроссовки для подростка. И сколько стоят нормальные ботинки. И сколько стоит нормальная зимняя куртка. И я точно знаю, что всё это вместе не стоит девяносто тысяч в месяц.
Светлана резко втянула воздух, словно её ударили.
– Ты считаешь мои просьбы?
– Да, Света. Считаю. Потому что за последние полтора года я дала тебе четыреста двадцать тысяч. Наличными. Без расписок. Потому что «семья». Потому что «дети не виноваты». А теперь давай честно: сколько из этих денег реально ушло на детей?
В глазах золовки мелькнуло что-то – то ли испуг, то ли раздражение. Она быстро отвела взгляд.
– Ты сейчас будешь меня воровкой называть?
– Я тебя не называю, – Татьяна говорила всё так же ровно. – Я просто задаю вопрос. На который ты никогда толком не отвечаешь.
Светлана встала. Резко, будто её подбросило. Пройдя к окну, она долго смотрела на мокрый после дождя двор, где под фонарём блестела лужа.
– Знаешь, – сказала она наконец, не оборачиваясь, – я думала, что ты другая. Что ты понимаешь, каково это – растить детей одной. Что у тебя нет этой… каменной стены вместо сердца.
Татьяна молчала. Она уже давно научилась не реагировать на этот приём. Раньше отвечала, оправдывалась, злилась. Теперь просто ждала продолжения.
– Ладно, – Светлана повернулась. В её глазах стояли слёзы – красивые, крупные, те самые, которые всегда появлялись в нужный момент. – Тогда скажи прямо. Больше никогда не дам тебе повода просить. Просто скажи: ты больше не считаешь нас семьёй?
Татьяна медленно поднялась из-за стола. Подошла к серванту, достала тонкую стопку чеков и переводов – всё аккуратно сложено в прозрачный файлик.
– Вот, – она положила бумаги на стол перед золовкой. – Последние восемь месяцев. Посмотри сама. Я ничего не придумываю. Всё посчитано.
Светлана даже не прикоснулась к файлику. Только глянула мельком – и тут же отвернулась.
– Это унизительно, – прошептала она.
– Унизительно просить каждый месяц, зная, что не собираешься ничего возвращать, – ответила Татьяна. – А получать – не унизительно?
На этот раз молчание длилось долго.
Светлана наконец взяла сумку. Движения стали резкими, суетливыми.
– Хорошо. Я поняла. Больше не буду тебя беспокоить. Ни я, ни дети.
Она направилась к двери.
Татьяна смотрела ей вслед. В груди что-то неприятно сжималось – не вина, нет. Скорее усталость. Очень большая, очень старая усталость.
Уже в коридоре Светлана остановилась.
– Знаешь, что самое обидное? – голос её дрожал. – Даже не деньги. А то, что ты теперь будешь рассказывать всем, какая я попрошайка. Как я якобы трачу всё на себя. Хотя ты прекрасно знаешь, как тяжело мне одной…
Она не договорила. Дверь хлопнула – тихо, почти вежливо.
Татьяна осталась одна.
Она вернулась на кухню, села, долго смотрела на нетронутый чай. Потом встала, вылила остывшую жидкость в раковину и включила воду.
В этот момент зазвонил телефон. На экране высветилось имя сына: «Дима».
Татьяна улыбнулась – впервые за весь вечер по-настоящему.
– Привет, солнышко, – сказала она мягко. – Ты уже дома?
– Да, мам. Мы с папой пиццу заказали. А ты скоро?
– Скоро, – ответила она. – Очень скоро.
Она положила трубку и только тогда позволила себе выдохнуть.
За окном всё ещё моросил дождь. Но в квартире уже становилось теплее.
Через три дня после того разговора на кухне Татьяна сидела в машине у школьных ворот и ждала Катю. Дождь наконец-то кончился, но небо всё ещё было тяжёлым, свинцовым, как будто собиралось вывалить на город ещё одну порцию воды.
Девочка вышла одной из последних. Рюкзак висел на одном плече, капюшон толстовки был натянут почти до бровей. Увидев тетю, она чуть замедлила шаг, но всё-таки подошла.
— Привет, — сказала Катя, открывая заднюю дверь.
— Привет, красавица, — Татьяна постаралась улыбнуться по-настоящему. — Папа сегодня задерживается?
— Ага. Сказал, что до восьми будет.
— Тогда поехали ко мне? Сделаем твои любимые сырники и посмотрим, что там у тебя с алгеброй.
Катя кивнула, но как-то без обычного энтузиазма. Села, пристегнулась, уставилась в окно.
Они молчали почти всю дорогу. Только когда уже подъезжали к дому, девочка вдруг спросила, не поворачивая головы:
— Мама сказала, что ты больше не будешь нам помогать.
Татьяна сжала руль чуть сильнее.
— Мама сказала правду, — ответила она тихо. — Но не совсем так, как ты думаешь.
Катя наконец посмотрела на неё.
— А как?
Татьяна припарковалась, заглушила мотор. Повернулась к племяннице всем корпусом.
— Я не собираюсь больше давать деньги просто так, в общий котёл. Но если Саше действительно нужны кроссовки для тренировок — я куплю. Если тебе нужны учебники или хорошая куртка на зиму — тоже куплю. Но только то, что действительно нужно детям. И только после того, как увижу чеки или саму вещь.
Катя моргнула. Долго молчала. Потом спросила почти шёпотом:
— А мама знает?
— Пока нет. Я хотела сначала поговорить с тобой.
Девочка опустила взгляд на свои потёртые кеды.
— Она… она будет очень злиться.
— Знаю.
— И скажет, что ты нас бросила.
— Пусть говорит, — Татьяна мягко коснулась плеча Кати. — Ты ведь понимаешь, что я вас не бросаю?
Катя медленно кивнула. Один раз. Два.
— Я понимаю, — сказала она наконец. — Просто… страшно.
— Чего страшно?
— Что мама опять начнёт плакать по вечерам. И говорить, что мы никому не нужны.
Татьяна почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось. Она хорошо знала этот сценарий. Светлана умела превращать любую ситуацию в драму, главным героем которой всегда становились «бедные брошенные дети».
— Катюш, послушай меня внимательно, — Татьяна говорила медленно, чтобы каждое слово дошло. — Вы не брошенные. У вас есть мама, у вас есть папа, у вас есть я, у вас есть бабушка с дедушкой. И никто из нас не собирается исчезать из вашей жизни. Просто теперь будут другие правила. Честные. Для всех.
Катя снова посмотрела в окно. По стеклу медленно ползла последняя капля дождя.
— А если мама скажет, что ей нужны деньги на продукты? Или на квартплату?
— Тогда пусть приходит с квитанциями и со списком продуктов. Я не против помочь с продуктами. Но переводить деньги на карту, чтобы потом половина ушла неизвестно куда — больше не буду.
Девочка долго молчала. Потом тихо спросила:
— Ты поэтому с мамой поссорилась?
— Мы не ссорились, — Татьяна покачала головой. — Мы просто… перестали притворяться, что всё нормально. Когда взрослые притворяются, детям от этого хуже всего.
Катя шмыгнула носом. Вытерла глаза рукавом.
— Я не хочу, чтобы мама плакала.
— Я тоже не хочу, — мягко сказала Татьяна. — Но иногда слёзы — это нормально. Это значит, что человек чувствует. А когда человек перестаёт чувствовать — тогда уже действительно страшно.
Они вышли из машины. В подъезде было холодно и пахло сыростью. Пока поднимались на лифте, Катя вдруг взяла Татьяну за руку. Крепко-крепко. Как в детстве.
На кухне они действительно пекли сырники. Катя месила тесто, сосредоточенно высунув кончик языка. Татьяна смотрела на неё и думала, что эта девочка слишком рано научилась быть взрослой.
Когда сырники уже шипели на сковороде, в прихожей зазвонил домофон.
Татьяна посмотрела на часы. Полседьмого. Андрей обещал быть не раньше восьми.
— Кто это? — удивилась Катя.
— Сейчас узнаем.
На экране домофона стояла Светлана. Без макияжа, в старой спортивной куртке, волосы собраны в неряшливый хвост. Глаза красные.
Татьяна нажала кнопку открытия двери.
Катя замерла с лопаткой в руке.
— Мам…
— Сиди, — тихо сказала Татьяна. — Я сама.
Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь кухни.
Светлана поднималась по лестнице медленно, тяжело ступая.
Когда она появилась на площадке, Татьяна увидела, что золовка действительно плакала. Долго и сильно.
— Можно? — хрипло спросила Светлана.
— Проходи.
Они прошли в гостиную. Светлана села на самый краешек дивана, словно боялась занять слишком много места.
— Я… — она сглотнула. — Я поговорила с детьми. Катя рассказала… про твоё предложение.
Татьяна молча ждала.
— Я не хочу, чтобы они знали, что я… — Светлана запнулась, — что я брала деньги не только на них.
Татьяна по-прежнему молчала.
— Там… — Светлана сжала кулаки на коленях, — там были кредиты. Старые. Ещё с тех пор, когда мы с Андреем были вместе. Я думала, что потихоньку закрою. Но потом… потом стало только больше. И я… я запуталась.
Она подняла глаза. В них было столько боли и стыда, что Татьяне на секунду стало её жалко. По-настоящему жалко.
— Почему ты не сказала сразу? — спросила она тихо.
— Потому что стыдно, — почти прошептала Светлана. — Стыдно, что я взрослая женщина, мать двоих детей, а до сих пор не могу разобраться со своими долгами. Стыдно, что приходится просить. Стыдно, что я… обманывала.
Татьяна медленно выдохнула.
— Сколько осталось?
Светлана назвала сумму. Небольшую. По сегодняшним меркам — совсем небольшую.
— Я не прошу у тебя эти деньги, — быстро добавила она. — Я… я просто хотела сказать правду. И… если ты всё-таки решишь помогать детям напрямую… я не буду против. Я даже… я буду благодарна.
Татьяна смотрела на неё долго. Потом встала, подошла к шкафу, достала блокнот и ручку.
— Пиши список, — сказала она. — Что именно нужно детям к сентябрю. Обувь, одежда, канцелярия, спортивная форма — всё конкретно. С ценами, если знаешь. И ещё напиши, когда у Кати день рождения, у Саши — тоже. Чтобы я могла планировать.
Светлана взяла ручку дрожащими пальцами.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не благодари раньше времени, — ответила Татьяна. — Правила будут жёсткие. И если хоть раз я увижу, что кто-то из детей ходит в старом, а у тебя появляется новая сумка или новая куртка… всё закончится. Навсегда.
Светлана кивнула. Слёзы снова покатились по щекам, но она уже не пыталась их прятать.
— Я поняла.
Татьяна вернулась на кухню. Катя стояла у плиты, прислушиваясь.
— Всё нормально? — спросила она шёпотом.
— Нормально, — Татьяна погладила её по голове. — Иди к маме. Она тебя ждёт.
Катя бросилась в гостиную.
А Татьяна осталась у плиты, глядя на подрумянивающиеся сырники.
Она знала, что это ещё не конец истории. Но, кажется, впервые за долгое время начало ощущаться, что это хотя бы честное начало.
Прошло почти четыре месяца. Уже лежал первый снег, тонкий, ещё нерешительный, который больше напоминал сахарную пудру, чем настоящую зиму.
Татьяна стояла у окна детской комнаты и смотрела, как Саша и Катя лепят снеговика во дворе. Андрей помогал им, подбрасывая комья снега повыше, чтобы голова получилась как следует. Дети смеялись так громко, что звук долетал даже сквозь двойные стеклопакеты.
На кухне тихо звякала посуда — Светлана мыла чашки после чая. Она приехала сегодня сама, без предупреждения, но уже не с пустыми руками: в сумке лежал тёплый пирог с вишней и пакет новогодних мандаринов.
Татьяна повернулась.
— Не ожидала тебя сегодня.
Светлана вытерла руки полотенцем, аккуратно повесила его на крючок.
— Хотела показать тебе кое-что.
Она достала из сумки тонкую пластиковую папку. Внутри — несколько листов.
— Вот. Последний платёж по тому кредиту. Вчера внесла. Теперь чисто.
Татьяна взяла документы. Действительно — последняя квитанция, штамп банка, остаток ноль.
— Поздравляю, — сказала она искренне.
Светлана чуть улыбнулась — робко, словно ещё не привыкла к тому, что может улыбаться в этом доме без напряжения.
— Я устроилась на вторую работу. По вечерам, три раза в неделю. Не ахти что, но хватает на свои расходы. А детские теперь… — она запнулась, подбирая слова, — теперь я хотя бы не вру себе, что «всё для детей».
Татьяна молча кивнула.
— А как с ними? — она кивнула в сторону окна. — Объяснила?
— Да. Сказала, что раньше мама делала глупости, брала в долг там, где не стоило, и теперь будем жить по-другому. Что тётя Таня помогает только на то, что действительно нужно детям, и это правильно.
— И как они?
— Сначала обижались. Особенно Саша — он привык, что если попросить сильно, то всё-таки дадут. А потом… — Светлана пожала плечами, — потом сами стали считать. Катя даже завела копилку. Говорит: «Если я накоплю на новые наушники, то попрошу только половину у тёти Тани». Я чуть не заплакала, когда услышала.
Татьяна подошла к столу, налила себе ещё чаю.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я долго думала, что ты никогда не изменишься. Что будешь вечно играть на чувстве вины. А потом поняла: ты просто очень боялась. Боялась остаться одна с долгами, с детьми, с мыслью, что не справишься.
Светлана опустила глаза.
— Боялась. До дрожи.
— И всё-таки справилась.
— Не совсем сама, — Светлана посмотрела прямо. — Ты поставила точку. Жёстко, но честно. Если бы ты продолжала давать деньги просто так… я бы, наверное, до сих пор врала и себе, и тебе.
Татьяна долго молчала. Потом сказала:
— Я не хотела тебя унижать. Просто… я тоже устала бояться. Бояться, что мои деньги идут не туда, куда обещали. Бояться, что дети растут и думают, будто всё в жизни приходит само собой, стоит только хорошо поплакать.
Светлана подошла ближе.
— Можно я тебя обниму?
Татьяна чуть удивилась. Потом кивнула.
Объятия получились неловкими, короткими — но настоящими.
Когда они отстранились, во входную дверь позвонили. Андрей с детьми ввалились в прихожую, раскрасневшиеся, с ледяными щеками и счастливыми глазами.
— Тётя Таня! Смотри, какой нос мы сделали! — Саша гордо держал морковку, уже слегка погрызенную.
Катя стянула шапку, волосы растрепались.
— Мы хотим горячего шоколада. Можно?
— Конечно можно, — Татьяна улыбнулась. — Сейчас сделаем всем.
Пока дети побежали переодеваться, Андрей задержался в дверях кухни.
— Всё нормально? — спросил он тихо.
Светлана посмотрела на Татьяну. Та кивнула.
— Всё нормально, — ответила Светлана. — Даже лучше, чем нормально.
Вечер прошёл спокойно. Пили шоколад, ели тёплый пирог, рассматривали фотографии из старого альбома. Впервые за много лет в этой квартире никто не считал чужие деньги, никто не оправдывался, и никто не стыдился.
Когда Светлана стала собираться домой, Катя вдруг подошла к Татьяне и обняла её за талию.
— Спасибо, тёть Тань, — прошептала она.
— За что?
— За то, что не бросила. И за то, что научила маму быть взрослой.
Татьяна погладила девочку по голове.
— Это вы все нас учите, — ответила она тихо. — Каждый день.
Светлана уже стояла в дверях с сумкой.
— Приду в субботу, — сказала она. — Если не против. Помогу с ёлкой.
— Будем ждать, — ответила Татьяна.
Дверь закрылась.
За окном снег пошёл сильнее — уже настоящий, пушистый, новогодний.
Татьяна стояла у окна и думала, что иногда самые сложные границы проводятся не для того, чтобы отгородиться. А для того, чтобы наконец-то всем стало легче дышать.