Ранним утром 19 апреля 1042 года воздух над Константинополем, уже напоенный весенним теплом и запахом моря, начал сгущаться от тревожного гула. Город, сердце тысячелетней Византийской империи, просыпался не для трудового дня или молитвы, а для бунта. Поводом, вырвавшим искру из под пепла народного терпения, стал слух, мгновенно разлетевшийся по узким улицам и широким форумам: ночью император Михаил V, прозванный за происхождение «Калафатом» («Конопатчиком»), приказал арестовать, постричь в монахини и сослать на Принцевы острова императрицу Зою. Для жителей столицы это было не просто дворцовой интригой, а святотатством. Зоя была дочерью Константина VIII, последней отпрыском великой Македонской династии, правившей более 180 лет. В глазах горожан она была живым воплощением божественного порядка и законности власти. Её устранение «выскочкой», племянником временщиков-Пафлагонцев, стало последней каплей.
Корни же этого взрыва уходили глубже. Предшествующее десятилетие правления клана Пафлагонцев — сначала императора Михаила IV, а затем его брата, всесильного министра Иоанна Орфанотрофа — было отмечено успешными войнами, но чудовищным налоговым гнётом внутри страны. Казна пополнялась любыми средствами, чтобы оплачивать амбиции. Произвол откупщиков и чиновников, тесно связанных с торгово-ростовщической верхушкой столицы, душил и ремесленников, и мелких торговцев. Сам же Михаил V, возведённый на трон своим дядей Иоанном и усыновлённый Зоей, попытался лавировать. Он отстранил от власти саму клику Пафлагонцев, сослав Иоанна, но оставил у руля других родственников. Он заигрывал с новой знатью и, как полагают некоторые историки, тайно надеялся найти опору в среде разбогатевших менял и судовладельцев, выходцем из которой был он сам. Однако его главной проблемой оставалась Зоя — легитимная хозяйка трона, чья тень делала его власть шаткой. Его роковым решением стала попытка избавиться от этой тени.
К полудню 19 апреля Константинополь превратился в единый взбешённый организм. К негодующим горожанам присоединились столичные аристократы, видевшие в действиях императора грубую узурпацию, и высшее духовенство во главе с патриархом Алексеем Студитом, вернувшимся из ссылки. Это был уникальный союз улицы, церкви и знати против общего врага. Патриарх, ловкий политик и противник Пафлагонцев, взял инициативу в свои руки. Он понимал, что одного возвращения Зои, которая могла быть марионеткой в руках Михаила, недостаточно. Требовался новый, бесспорный символ. Им стала младшая сестра Зои, Феодора, насильно постриженная в монахини и жившая в монастыре Петрий. Толпа ворвалась в монастырь и, по словам хронистов, «с почётом вытащила» Феодору. Вечером того же дня в храме Святой Софии, духовном центре вселенной, патриарх возложил на её голову императорскую диадему. У империи теперь было две законных правительницы, и ни одна из них не находилась во дворце.
Испуганный Михаил V попытался отыграть назад. Он срочно вернул Зою и вывел её на ипподром, пытаясь представить всё как недоразумение. Но поздно. Народ, видевший в ней пленницу, встретил её молчанием или криками недоверия. «Не хотим Зою, хотим нашу мать Феодору!» — неслось над площадью. Ночь на 20 апреля прошла в приготовлениях к штурму. Утром огромная толпа, вооружённая чем попало, подступила к стенам Великого императорского дворца. За его стенами царила паника. Стража, возможно, сочувствовавшая восставшим, не оказала серьёзного сопротивления. После ожесточённых стычек и больших потерь восставшие прорвались в один из корпусов дворца — Секрет, где хранились ненавистные налоговые списки. Их немедленно уничтожили: это был акт не вандализма, а целенаправленного народного правосудия.
На рассвете 21 апреля Михаил V и его дядя, нобилиссим Константин, поняв, что игра проиграна, переоделись в монашеские рясы и бежали на лодке через бухту Золотой Рог. Их убежищем стал Студийский монастырь, где они укрылись у главного алтаря, надеясь на неприкосновенность церковного убежища. Но для разъярённой толпы, уже взявшей штурмом дворец, авторитет алтаря ничего не значил. Монастырь был окружён. По приказу новой императрицы Феодоры беглецов вытащили из-за алтаря. Публичное ослепление — стандартная в Византии казнь для узурпаторов, лишавшая их политической дееспособности, — было совершено прямо на улице. Константин, как свидетельствуют хронисты, встретил приговор с достоинством. Михаил же рыдал и умолял о пощаде. После того как палач выполнил свою работу, ярость толпы мгновенно угасла. Интерес к слепому бывшему императору пропал; он был сослан в монастырь, где умер несколько месяцев спустя.
Казалось, победа была полной. На троне воссели сёстры-соправительницы Зоя и Феодора. Однако истинные итоги восстания проявились позже. Народ, выступивший верховным арбитром, не получил облегчения налогов. Победила не «улица» и не группировка патриарха, поддержавшая Феодору. Победила старая столичная бюрократия — синклит, для которой символом стабильности была покладистая Зоя. Именно она вскоре вышла на первый план, а Феодора была отодвинута в тень. Зоя, в свои шестьдесят с лишним лет, в третий раз вышла замуж — за избранного синклитом Константина IX Мономаха, который и стал реальным правителем. Патриарх, проигравший в этой тихой борьбе, демонстративно отказался венчать этот брак. Мечты торгово-ростовщической верхушки о политическом влиянии, на которые, возможно, рассчитывал Михаил V, были разбиты. Продажа должностей, открывавшая им путь к власти, была запрещена одним из первых указов нового правительства.
Восстание 1042 года стало не просто удачным бунтом. Это был сложный политический механизм, вскрывший глубокие трещины в фундаменте империи. Оно показало, что императорская власть в Византии была ограничена не только Богом и традицией, но и волей многослойного и политически активного населения её столицы. Мгновенный успех восстания, однако, не решил системных проблем: расточительность нового двора, усиление провинциальной военной аристократии и набиравшая силу внешняя угроза со стороны турок-сельджуков вскоре привели империю к новому, ещё более глубокому кризису, кульминацией которого станет катастрофа при Манцикерте в 1071 году. Три апрельских дня 1042 года были не концом смуты, а её ярчайшей вспышкой, на мгновение осветившей и удивительную силу, и фатальную уязвимость Второго Рима.