На кухне тяжело пахло пережаренным маслом и дешевым табаком — Виталик снова курил в форточку, хотя я сто раз просила этого не делать. Надежда Ивановна, моя мать, сидела за столом, подперев щеку кулаком, и с ленивым интересом наблюдала, как я собираю крошки со скатерти.
— Ну ты, Танька, и удумала, — протянул Виталик, стряхивая пепел мимо пепельницы. — В Погореловку ехать? Да там от дома одни дрова остались. Дед Матвей, царствие ему небесное, последние годы совсем стал стареньким. Не дом, а скворечник гнилой.
— Какой есть, зато мой, — буркнула я, стараясь не смотреть на брата. Ему тридцать, нигде не работает дольше месяца, зато «ищет себя». А «находит» обычно на диване с банкой пенного.
— «Дед тебе гнилушки оставил, чтобы проучить», — хохотнула мать, подвигая к себе чашку. — Мол, больно ты гордая, городская. Вот и посиди в глуши, коровам хвосты покрути. Мы-то с Виталиком сразу отказались. На кой нам этот балласт? Налог плати, траву коси... Дура ты, Танька. Продала бы участок за копейки соседям, да нам бы отдала. Виталику кредит закрыть надо.
— Сами закрывайте, — отрезала я.
— Ишь ты, — мать прищурилась. — Ты как с матерью разговариваешь? Мы тебя вырастили...
— Я коммуналку оплатила. И продукты купила. В холодильнике котлеты, на два дня хватит.
Я вышла в коридор, чтобы не слышать их привычную песню про «неблагодарную дочь». Чемодан был собран еще с вечера. В него поместилась вся моя жизнь: пара джинсов, теплые свитера, ноутбук и папка с документами.
Уходила я не просто так. Вчерашний день перечеркнул все.
Начальник вызвал меня за пять минут до обеда. Он не смотрел в глаза, перекладывал бумаги и нервно крутил дорогую ручку.
— Татьяна, тут такое дело... — начал он, и у меня внутри все похолодело. — Нам сверху спустили разнарядку. Сокращение штата.
— Но у меня лучшие отчеты за квартал, — тихо сказала я.
— Отчеты — это цифры. А нам нужен... другой подход. На твое место выходит племянница генерального. Сама понимаешь, против лома нет приема. Пиши по собственному. Выплатим оклад, и разойдемся миром. Не напишешь — найдем статью. Опоздания, несоответствие... Не порти себе трудовую.
Я вышла на улицу с коробкой вещей под мышкой. Шел мелкий, противный дождь. Идти было некуда. Съемную квартиру я освободила еще неделю назад, надеясь перекантоваться у матери, пока не дадут ипотеку. Ипотеку теперь не дадут. Работы нет. Семьи, по сути, тоже.
Оставался только дедов дом. Тот самый, над которым потешалась вся родня.
Автобус трясся по проселочной дороге, подбрасывая меня на каждом ухабе. Вокруг тянулись серые поля, мокрый лес и покосившиеся столбы. Тоска накатила такая, хоть вой.
«Куда я еду? — думала я. — В развалюху без света и воды? Что я там буду делать, одна?»
Погореловка встретила лаем собак и запахом дыма. Я побрела по раскисшей улице, с трудом волоча чемодан. Колесики застревали в грязи.
Вот и он. Дом номер двенадцать.
Я остановилась и замерла.
Дом не был гнилушкой.
Он стоял крепкий, словно гриб-боровик.
— Танюшка? — раздался голос от соседней калитки.
Я обернулась. Баба Нюра, соседка, куталась в пуховый платок.
— Живая! Приехала! А Матвей говорил, приедешь. Знал.
— Здравствуйте, баба Нюра. А кто... кто за домом смотрел?
— Так Матвей же, — она вздохнула. — Он как понял, что уходит, позвал моего зятя, Ваську. Денег дал, все, что было «гробовые». Сказал: «Василий, чтоб крыша не текла, чтоб забор стоял. Внучка приедет — ей и так тошно будет, пусть хоть в тепле спит».
У меня защипало в глазах. Дед. Мой молчаливый, суровый дед, которого мать называла скупердяем. Он отдал последнее, чтобы меня встретили не руины.
В доме пахло сухими травами и, едва уловимо, дедовым одеколоном «Шипр». На столе, на чистой скатерти, стояла банка соленых огурцов и записка кривым почерком: «С новосельем».
Первые три дня я просто спала. Отъедалась картошкой, которую принесла баба Нюра, и слушала тишину. Здесь не было Виталика с его претензиями, не было матери с вечным недовольством. Была только я и память.
На четвертый день я полезла на чердак. Надо было проверить дымоход.
Лестница была крутой, ступеньки жалобно скрипели. На чердаке пахло пылью и старой бумагой. Свет бил из слухового окна прямым лучом, в котором плясали пылинки.
Я пробиралась между стопками старых журналов «Работница» и связками лука. В самом углу, за печной трубой, стоял ящик. Обычный, фанерный, из-под посылок.
Я отодвинула его, и что-то звякнуло. Под ящиком был тайник — одна половица шаталась.
Сердце забилось где-то в горле. Я поддела доску стамеской.
В нише лежал сверток, замотанный в промасленную тряпку. Тяжелый.
Я развернула ткань. Внутри была металлическая шкатулка, местами тронутая ржавчиной. Я с трудом откинула крышку.
Там не было золотых слитков. Там лежал бархатный мешочек и конверт.
Я открыла конверт первым.
«Танюша. Если читаешь, значит, жизнь тебя побила, и ты вернулась к корням. Я знал, что город тебя выплюнет. Не потому что ты слабая, а потому что честная. А там сейчас волки.
Эту вещь принес мой отец после Великой Отечественной. Выменял на тушенку и крепкие напитки в 45-м. Не трофей, а плата за жизнь. Отец боялся ее продавать, времена были лихие. А я берег на черный день. Думал, продам, если совсем худо станет, но мы с бабушкой твоей привычные, обошлись.
Это твой шанс, внучка. Не на безбедную жизнь, а на свободу. В Питере есть антиквар, старый мой знакомый по переписке, адресок ниже. Он знает, что это. Езжай к нему. И никому не говори. Особенно матери. Она женщина неплохая, но деньги ее портят».
Я развязала тесемки на бархатном мешочке. На ладонь выпала брошь.
Она была огромной. Тяжелое, потемневшее серебро в виде ветви, а на ней — ягоды из камней. Камни были красные, густые, как лесные плоды. Рубины? Гранаты? Я не разбиралась. Но работа была такой тонкой, что казалось, листья сейчас зашевелятся от ветра.
Поездка в Петербург съела последние деньги. Я ехала в плацкарте, прижимая сумку к животу, и вздрагивала от каждого шороха. Мне казалось, что у меня на лбу написано: «В сумке сокровище».
Антикварная лавка находилась во дворе-колодце на Петроградке. Дверь была массивная, с видеофоном.
— Вы к кому? — спросил голос из динамика.
— Я от Матвея... Матвея Савельича. По поводу посылки.
Дверь щелкнула.
Хозяин лавки, сухопарый старик в очках с толстыми линзами, долго вертел брошь в руках. Он рассматривал ее в лупу, цокал языком, хмурился. Я сидела ни жива ни мертва. А вдруг подделка? А вдруг сейчас вызовет полицию?
— Фаберже, — наконец сказал он тихо. — Не массовое, штучное. Серия «Императорский сад». Считалась утраченной.
Он поднял на меня взгляд.
— У вас есть документы на нее?
— Только письмо деда.
Старик кивнул.
— Этого мало для аукциона, но достаточно для частной коллекции. У меня есть клиент, который ищет именно этот период. Но придется подождать экспертизу. Пару дней.
— У меня нет денег на гостиницу, — честно сказала я.
— Переночуете здесь, в подсобке. Там диван есть.
Эти два дня тянулись как вечность. А потом была сделка. Сумма, которую мне назвали, не укладывалась в голове. Это не были миллионы долларов, как в кино, но этого хватало, чтобы купить хорошую квартиру в областном центре и машину. Или...
Или сделать то, что я задумала.
Я вернулась в Погореловку через неделю. Наняла бригаду строителей из района. Мы перекрыли крышу дорогой черепицей, поставили новый забор из профлиста, пробурили скважину, провели канализацию. В доме появилась душевая кабина, новая кухня, мягкая мебель.
Я не уехала в город. Я поняла, что не хочу туда. Мне нравилось здесь. Я завела блог о жизни в деревне, купила хорошую камеру (деньги позволяли) и начала снимать природу.
Родня нарисовалась через месяц.
Слухи в деревне летят быстрее 5G. Кто-то из соседей сказал кому-то, тот шепнул другому, и весть о том, что «Танька-нищенка дом отгрохала» дошла до города.
Я услышала звук мотора и вышла на крыльцо. У ворот стояла знакомая, битая жизнью машина Виталика. Из нее, кряхтя, выбиралась Надежда Ивановна.
Они замерли у калитки. Мать смотрела на новую веранду, на газонокосилку во дворе, на мою чистую, дорогую одежду. Лицо ее пошло красными пятнами, а потом приобрело тот самый зеленоватый оттенок зависти, который ни с чем не спутаешь.
— Танька? — хрипло спросила она.
— Привет, мам. Привет, Виталик.
Брат смотрел на дом так, будто прикидывал, сколько это стоит.
— Это что? — он ткнул пальцем в сторону дома. — Откуда бабки? Ты что, банк грабанула?
— Дед оставил, — спокойно сказала я, опираясь на перила.
— Врала! — взвизгнула мать. — Врала нам, что там гнилушки! А сама... Сама все заграбастала! А ну открывай! Мы имеем право! Я твоя мать! Это наследство, оно общее!
— Нет, мама, — я говорила тихо, но они услышали. — Наследство было мое. По завещанию. Вы же смеялись. Вы же говорили «пусть Танька с навозом возится». Вот я и вожусь.
— Виталику машину менять надо! — заорала мать, всем видом показывая, как ей плохо. — У него коллекторы звонят! А ты тут жируешь? Совести у тебя нет!
— Есть. Поэтому я вас не пущу. Чтобы не ссориться. Езжайте домой.
— Я в суд подам! — Виталик пнул калитку. — Я докажу, что дед был в почтенном возрасте и не понимал, что делает! Поделим все!
— Попробуй, — я достала телефон. — У меня теперь хороший адвокат. Очень хороший.
Виталик осекся. Они постояли еще минут пять, выкрикивая проклятия, обещания кары небесной и напоминая, сколько ночей мать не спала у моей кроватки (ни одной, со мной сидела бабушка).
Потом они сели в машину и уехали, обдав напоследок ворота клубами выхлопных газов.
Я зашла в дом. Тик-так, тик-так — ходили старинные часы на стене. Пахло пирогами с капустой и свежей хвоей.
Я подошла к фотографии деда, которая стояла на комоде. Он смотрел на меня с черно-белого снимка, прищурив глаз, и, кажется, едва заметно улыбался.
— Спасибо, деда, — шепнула я. — За науку. И за свободу.